Чтение онлайн

Мануил с любопытством открыл узкую дверь и вышел на каменный балкон.

– Я десять раз покорно стоял там, внизу, в громадной толпе и ждал известия о том, что императрица благополучно разрешилась от бремени, – проговорил мой слуга. – У прежнего василевса Мануила было десять детей. Константин – восьмой из них. Только три сына старого императора до сих пор живы, и ни у одного из них нет сыновей. Такова воля Божья.

Мануил все время поглядывал на меня из-под седых кустистых бровей. Он прищуривал покрасневшие глаза, поглаживал редкую бородку – и вид у него был очень таинственный.

– Мне-то что до этого? – недовольно буркнул я.

– Никогда не думал, что в один прекрасный день буду стоять здесь, наверху, – продолжал Мануил, не обратив внимания на мои слова. – Но сам по себе римский порфир еще не делает человека императором. Это – чистый предрассудок. Сколько рассказывали о брошенных женщинах, которые во время родов сжимали для утешения в руках кусочки порфира.

Мануил ткнул пальцем в темный угол покоя. Я увидел, что во многих местах со стены отколупнуты кусочки обшивки. На миг я снова стал ребенком. Маленьким мальчиком в окруженном крепостной стеной Авиньоне. Солнце Прованса пекло мне голову. Я держал в руке крошечный обломок пурпурного камня, который нашел в сундуке отца.

– Ты видишь призраков, господин мой? – тихо спросил Мануил. Он опустился на пол и встал на колени, словно собирался обследовать этот угол, – и в то же время преклонил колена передо мной, обратив ко мне свое морщинистое лицо. Его серые щеки тряслись – то ли от огромного волнения, то ли от сдерживаемых рыданий.

– Я вспомнил своего отца, – коротко сказал я. Теперь меня уже не удивляло, почему его ослепили. Может, он оказался слишком доверчивым в этом мире жестокости и страха.

Мануил прошептал:

– Господин мой, глаза мои помутнели, ибо я уже стар. Может, это сияние пурпура лишает меня разума. Позволь мне коснуться твоих ног.

Он протянул руку и почтительно погладил мои голени.

– Пурпурные башмаки, – проговорил он. – Пурпурные башмаки…

Но в покое, где рождались императоры, царила такая пугающая тишина, что устрашенный Мануил поспешно огляделся по сторонам, словно боясь, что нас кто-то подслушивает.

– Ты опять напился, – резко бросил я.

– От крови не отречешься, – бормотал старик. – Кровь всегда приводит человека на то место, которое он должен занимать по праву рождения. Даже если до этого она проделала немалый путь из тела в тело. Но в один прекрасный день кровь заставляет человека вернуться…

– Мануил, – сказал я, – поверь мне… Мое время прошло. И царство мое – не на этом свете.

Старик склонил голову и принялся целовать мне ноги. В конце концов мне пришлось отпихнуть его коленом.

– Я давно выжил из ума и несу спьяну всякую чушь, – проговорил Мануил. – Голова у меня забита древними легендами. Я грежу наяву. Не хотел сказать ничего плохого.

– Пусть наши грезы и легенды будут погребены под обломками рушащихся стен, – произнес я. – И пусть через много-много лет их найдет какой-нибудь пришелец – когда станет топтать камни, упавшие с этих стен, и прах наш осядет пылью на его ногах.

Когда Мануил побрел домой, я вернулся на стену и отправился обратно к Джустиниани. Страшно смотреть, какие огромные проломы появились за несколько суток в стене по обе стороны ворот святого Романа. Греки насыпали высокий земляной вал и вместо зубцов поставили на верхней площадке стены деревянные сундуки и бочки с песком. Целыми днями небольшие группки турок прорываются ко рву и кидают в него связки фашин, камни и бревна; защитники города не могут этому помешать, поскольку снаряды из пращей и стрелы лучников заставляют их прятаться в укрытиях. Генуэзцы Джустиниани уже понесли потери – несмотря на металлические доспехи. А каждый наемник стоит десяти – да что там, пятидесяти неопытных греков. Любой из людей Джустиниани незаменим.

Никто не предполагал, что турки сегодня ночью впервые по-настоящему пойдут на штурм. Видимо, они хотели, ошеломив нас внезапной атакой, захватить участок внешней стены перед воротами святого Романа. Штурм начался совершенно неожиданно через два часа после захода солнца. Под прикрытием темноты турки подобрались ко рву и перекинули через него длинные лестницы. Если бы защитники города не заделывали как раз в это время проломы в стене, оставшиеся после сегодняшнего обстрела, атака турок могла бы закончиться вполне успешно. Но греки вовремя подняли тревогу. На стене запели трубы, вспыхнули смоляные факелы, в городе зазвонили колокола.

Поняв, что застать греков врасплох не удалось, турки тоже принялись трубить в большие и маленькие рожки и ринулись в атаку с дикими воплями, которые разнеслись по всему городу. Длинными крюками нападавшие разметывали временные насыпи и крушили все, что можно, стараясь в то же время поджечь висевшие на стенах мешки с сеном и шерстью. Бой длился четыре часа – без единой передышки. Турки прорвались к стене и в других местах, но главный удар был направлен на участок Джустиниани,

Поднялся страшный переполох; полуодетые горожане в смятении выскакивали из домов на улицы. Когда я бежал из Влахерн к Джустиниани, собственными глазами увидел императора Константина.

Он был смертельно испуган, плакал и считал, что Константинополь уже пал.

На самом деле лишь небольшому числу турок удалось взобраться на внешнюю стену. Там их быстро перебили в короткой рукопашной схватке закованные в броню воины Джустиниани, железной стеной вставшие на пути врага. Штурмовые лестницы оттолкнули длинными шестами, как только турки подтащили эти лестницы к стенам. На большие отряды нападавших, скопившихся под стенами, лили кипящую смолу и расплавленный свинец. Турки понесли тяжелые потери, и утром тела врагов грудами лежали у подножья стены. Но среди трупов было лишь несколько мертвых янычаров, и не приходилось сомневаться, что при этой попытке штурма султан использовал не слишком лихие легковооруженные отряды.

Когда турки отступили, многие люди Джустиниани были так измотаны, что рухнули там, где стояли, и заснули. Императору Константину, который собственной персоной обходил стены вскоре после боя, пришлось самому будить многих солдат, обязанных в это время наблюдать за противником. Джустиниани заставил греческих поденщиков выйти за внешнюю стену и очистить ров от всего того хлама, которым турки пытались завалить его. Немало греков нашло там свою смерть, поскольку турки, мстя за неудачную атаку, принялись в темноте палить из пушек.

Утром тридцать турецких галер из порта Пелар приблизились к заградительной цепи. Но до морского сражения между высокими, как горы, венецианскими судами и легкими парусниками турок дело не дошло. Корабли обменялись несколькими пушечными залпами, после чего турецкие галеры вернулись к себе в порт.

Днем султан приказал установить несколько больших бомбард на холме за Перой. Но первые выпущенные из них снаряды попали в генуэзское судно у причала и потопили этот корабль вместе с грузом и оснасткой стоимостью пятнадцать тысяч дукатов. Поэтому генуэзцы из Перы тут же подали султану жалобу на то, что нарушается их нейтралитет. Бомбарды стоят на территории Перы, и еще пара-тройка ядер угодила в дома, а осколком в городе была убита женщина. Мехмед обещал, что по окончании осады возместит жителям Перы весь понесенный ими ущерб, и уверил их в своей дружбе. Но цели своей он достиг. Венецианским галерам пришлось отойти от заградительной цепи либо к причалам, либо в угол к башням и портовой стене Перы, куда не долетали снаряды, выпущенные из бомбард. На берегу собралась громадная толпа, чтобы поглазеть на этот удивительный обстрел. Ядра бомбард падали в основном в море, поднимая огромные фонтаны воды.