Чтение онлайн

Взявшись уничтожить подкоп, Грант обратился к императору с такими словами:

– Я поступил к тебе на службу вовсе не ради славы и денег, а для того, чтобы постичь мудрость греческих ученых. Позволь мне посмотреть, что есть в твоей библиотеке, и изучить манускрипты, которые погребены в подвале, а также взять на время сочинения пифагорейцев. Я знаю, там есть труды пифагорейцев и Архимеда, но хранитель стережет их, как бешеный пес, и даже не разрешает зажигать в библиотеке ни свечей, ни ламп.

Императору просьба Гранта явно пришлась не по душе. На худом лице Константина появилось удрученное выражение. Пряча от немца глаза, он ответил:

– Хранитель моей библиотеки лишь исполняет свой долг. Служба эта переходит по наследству от отца к сыну; в ней все до мелочей определено дворцовым церемониалом, так что даже сам хранитель не может изменить порядков в библиотеке. Ты бросаешь вызов Богу, собираясь в критический для города момент разыскивать сочинения языческих философов. Нужно лишь верить в Господа, ты должен это знать. Тебе не поможет ни Пифагор, ни Архимед. Спасет тебя только Иисус Христос, муками своими искупивший грехи наши и воскресший, дабы не были наши души обречены на погибель.

Грант пробурчал:

– Если нужно лишь верить в Господа, то мне, пожалуй, не стоит терять времени на расчеты и изобретения, над которыми я корплю, чтобы удержать турок подальше от города.

Император раздраженно взмахнул рукой и заявил:

– Греческая философия – это наше бесценное наследие, и мы не даем этих трудов варварам, которые наверняка используют их неподобающим образом.

Джустиниани громко закашлялся, а венецианский посланник, тоже стоявший рядом, оскорбленно выкатил налитые кровью глаза. Как только Грант отошел, василевс примирительно сообщил, что, говоря о варварах, совершенно не имел в виду латинян. А вот Грант – немец и потому варвар от рождения.

Целый день не прекращался орудийный огонь; кажется, он стал даже еще более интенсивным, чем раньше. Большая стена во многих местах уже обвалилась. Старики, женщины и дети добровольно пошли в каменщики. Тревога и страх удесятерили их силы – и эти люди таскали глыбы и носили на шанцы корзины, которые даже самому крепкому мужчине показались бы слишком тяжелыми.

Женщины говорили:

– Уж лучше мы умрем вместе с нашими мужьями, отцами и сыновьями, чем станем рабынями турок.

От нечеловеческой усталости осторожность защитников города притупилась, и многие уже не прятались от турецких стрел, если для этого надо было сделать пару лишних шагов. Без всякого прикрытия мужчины с покрасневшими от недостатка сна глазами, пошатываясь, подходили к самому рву, чтобы вылавливать крюками турецкие бревна и вязанки хвороста. Со стены уже не видно ни деревца, ни кустика. Стараясь засыпать ров, турки вырубили все, что было в поле зрения. Даже пригорки возле Перы и на азиатском берегу Босфора лишены теперь всякой растительности.

Турецкий флот подошел к портовому заграждению, но остановился на некотором расстоянии от цепи. Наши суда дали не меньше ста пушечных залпов, но не нанесли врагу особого вреда. Венецианские моряки похваляются одержанной победой.

– Если все на стенах будут исполнять свой долг столь же неустрашимо, как мы, то с Константинополем ничего не случится, – говорят они.

Видно, впрочем, что султан лишь хочет чем-то занять наш флот, чтобы оттуда больше не приходило подкрепление на стены.

Многие стремились попасть на службу к Гранту – наблюдать за кадками с водой, но он мудро поставил на посты только мужчин, неспособных носить оружие, и сохранивших острое зрение стариков. Я хотел пристроить на эту легкую работу Мануила – имея в виду его седую бороду и больные ноги. Но когда я разыскал старика, выяснилось, что он уже успел отвертеться от службы на стене и добился расположения венецианцев. Он хорошо знает город, и может показать, где находятся лучшие публичные дома, и без труда отыскивает женщин, которые с радостью меняют свою честь на засахаренные фрукты и свежий хлеб венецианцев. Даже совсем юные девочки болтаются у ворот Влахернского дворца, готовые ублажать латинян. Когда я наткнулся на Мануила, он как раз собирался в город, сгибаясь под тяжестью мешка с запретной пищей. Он раздобыл у венецианцев пропуск, который предъявляет стражникам, и хвалится, что сумеет разбогатеть, если осада продлится еще какое-то время.

Когда я стал стыдить его, он оскорбился и заявил:

– Своя рубашка ближе к телу. В городе повсюду идет тайная торговля. При этом используют и императорские грамоты, и венецианские и генуэзские пропуска. Многие люди сколотили себе на этом целые состояния, и лишь немногие свернули себе шеи. Кто не рискует, тот не выигрывает. Так уж устроен этот мир. Зазеваешься – останешься с носом. Да и лучше, по-моему, чтобы венецианские разносолы попадали на столы к грекам, чем исчезали в бездонных утробах этих еретиков. И не моя вина, что крепкие, откормленные молодые мужики полны низменных желаний и в перерывах между боями ищут женщин или юных мальчиков, чтобы удовлетворить свои страсти.

Все больше распаляясь, Мануил вскричал:

– Венецианцы – наши друзья. Рискуя жизнью, они проливают кровь за наш город. Так что ж плохого, если бедная девушка продаст свою невинность, чтобы доставить им удовольствие и принести своим родителям кусок хлеба? Или даже если достойнейшая и верная супруга минутку полежит на спине, чтобы получить за свои скромные услуги горшочек варенья, сладости которого так долго были лишены ее уста? Это делается во славу Божию и на благо всего христианского мира, как обычно говорят венецианцы. Господин мой, не вмешивайся в дела мира, который ты все равно не можешь изменить. Все мы только бедные грешники.

И кто сказал, что Мануил не прав? Кто я такой, чтобы судить его? Каждый – сам кузнец своего счастья и борется за него как умеет.

Напрасно я ждал, что Лука Нотар снова навестит меня. Сегодня я несколько раз видел его издали, но он лишь кинул на меня враждебный взгляд и поспешно прошел мимо. От Анны я пока не получил никакой весточки.

В том горячечном бреду, в котором я живу, я решил совершить по крайней мере какое-нибудь доброе дело. Возможно, Иоганн Грант – и невольник тех времен, что грядут под знаком зверя, но я люблю этого ученого немца как человека, с его неподвижным, цепким взглядом и изборожденным морщинами лбом мыслителя. Почему бы ему и не стать счастливым на свой манер, пока еще есть время? И вот я отправился сегодня в библиотеку, где завел разговор с беззубым, полуглухим хранителем, который, не обращая внимания на осаду и сумятицу войны, каждый день облачается в свое предписанное церемониалом одеяние с цепью и прочими регалиями.

Я показал ему, в каком направлении идут турецкие подкопы, и объяснил, что турки прокладывают ход в подземелье библиотеки, чтобы проникнуть через него в город. Хранитель был настолько убежден в значимости собственной персоны, что мгновенно поверил мне, как только понял, о чем речь.

– О! – в ужасе воскликнул он. – Этого нельзя допустить! Ведь они же могут потоптать и повредить книги – и даже поджечь своими факелами библиотеку, да мало ли еще что! Это будет невосполнимой потерей для всего мира.

Я посоветовал хранителю обратиться к Гранту и попросить, чтобы тот принял необходимые меры для охраны библиотеки. Беда заставила хранителя покориться, он сам отвел Гранта в подземелье и показал немцу каждый уголок. Грант велел принести в подвал кадки с водой и радостно обещал понаблюдать за ними, как только у него выдастся свободная минутка. Немец даже получил разрешение зажигать в подземелье лампу, чтобы следить за поверхностью воды. Хранитель откопал где-то заржавленный меч и воинственно поклялся, что турки доберутся до сокровищ библиотеки только через его, хранителя, труп.