Чтение онлайн

Незаметно котёнок стал для неё самым дорогим существом. Такое с ней происходило впервые. Сколько она себя помнила, у них дома всегда жили кошки, но ни одну из них нельзя было назвать по-настоящему домашним животным, не то что членом семьи. Они гуляли сами по себе, сами обеспечивали себя питанием и досугом и никогда не допускались до человеческой постели, куда и не стремились, предпочитая проводить ночи, выслеживая добычу или общаясь с друзьями-подругами во дворе.

Малыш вёл себя по-другому. Даже если оставить в стороне его бесшёрстность, в нём было много необычного. В его повадках проскальзывало что-то неуловимо собачье. Ну где, к примеру, увидишь кота, который лижет людям руки и лицо своим шершавым языком?

Он тоже привязался к ней. Не к жилищу, что, по идее, должны делать кошки, а именно к хозяйке. Он не возражал, когда она брала его с собой в медпункт, и мог спокойно сидеть у неё на коленях или даже под стулом, но оставаться в комнате один не любил. Когда же ей приходилось ночевать на работе, а такое случалось нередко, учитывая её напряжённый график, котёнок начинал скучать. Страдал он молча, но стоило девушке показаться на пороге, как Малыш буквально бросался ей на шею. Каким-то образом животное узнавало о её приближении. По звуку шагов, по запаху, а может, и вовсе по эманациям биополя, но всегда, стоило ей открыть дверь, как он был тут как тут.

Ластился котёнок к ней и ни к кому больше. Других людей он побаивался, и, когда в комнате находились посторонние, вёл себя настороженно. Стоило кому-нибудь громко рассмеяться, звякнуть посудой, топнуть или хлопнуть дверью, Малыш тут же забивался под кровать и долго не покидал укрытия. При этом он был удивительно покладист. Наверно, его можно было мять и тискать как мягкую игрушку, а он не выпустил бы когтей. Скорее всего. Но Маша оборвала бы уши любому, ребёнку или взрослому, если бы он вздумал провести такой эксперимент.

Странности в комнате начались давно, просто на первых порах никто не придавал им значения. Сначала люди заметили, что оставленная в открытых упаковках еда имеет тенденцию убывать. Потом это же стало происходить и с продуктами в тумбочках. Наконец, у жильцов начали пропадать даже несъедобные предметы. Первой это ощутила на себе сама Чернышёва, лишившись электронных часов, которые она оставляла на тумбочке. Пятнадцать человек её «сокамерников» разводили руками — вечером видели, а утром как сквозь землю провалились. Хотя куда уж глубже.

Поиски продолжались недолго. В комнате было не так много мест, куда часы могли закатиться. Да и какой смысл лазить с фонарём по углам ради вещи, каких на складе вагон? Но именно тогда ей в голову впервые пришла мысль, что не только они, люди, считают убежище домом. Чернышёва не верила в полтергейст и в то, что кому-то из соседей понадобилась эта китайская поделка. Чужих тут не бывало, в комнате проживал только медицинский персонал.

Дальше — больше. В тот день, вернувшись к себе после дежурства, она не обнаружила Малыша на обычном месте, в коробке рядом с её нарами, где лежала тёплая подстилка. Там он обычно и спал, свернувшись в клубок и закрыв коричневый нос лапами, когда хозяйки не было дома. Теперь вместо этого он забрался к ней на койку и забился в одеяло. Маша была готова поклясться, что мордочка и глаза у него были испуганные. Кого, спрашивается, тут бояться?

Кот был ещё и лекарством от депрессии — состояния, которого она в прошлой жизни не знала. Маша не раз обзывала себя плаксой, нюней, но ничего не могла поделать со свербящей тоской, которая нападала на неё, когда она оставалась одна. Разве что работа помогала отвлечься. Теперь Маша больше не скакала по руинам, а сидела в тёплом кабинете, но нервных клеток это сжигало не меньше, чем выходы на поверхность. С девяти утра, как по команде, в медпункт тянулись нытики, у которых, независимо от пола и возраста, даже жалобы были типовыми: слабость, тошнота, расстройство пищеварения. Некоторые просили дать чего-нибудь от головы — шуточки про гильотину надоели девушке уже на пятом посетителе. Каждому второму она выписывала витамины, которых было завались, каждому пятому, с согласия главного врача убежища — дополнительный продпаёк. Но часто она не могла помочь ничем. Половину пациентов выпроваживала, даже не осматривая. Это были люди с расшатанной психикой или симулянты, которые пытались отлынивать от работы. Она научилась узнавать их за версту. Изредка были действительно тяжёлые случаи — лучевая болезнь, острые инфекционные заболевания. Тогда Маша вызывала старших коллег.

Попадались среди бесконечной вереницы посетителей и весьма любопытные экземпляры. Оказавшись в подземелье, почти все недавние жители научной столицы Сибири перестали уделять внимание гигиене, сначала вынужденно, из-за недостатка воды и бытовой неустроенности, а потом и привыкнув к такому ходу вещей. Протер человек лицо мокрым полотенцем, вот и весь утренний туалет.

С одеждой тоже была связана серьёзная проблема. Первоначально у многих не было с собой даже смены белья. Потом поисковики худо-бедно решили эту проблему, но не до конца. Наверху, где двадцать третьего числа вспыхнуло всё, что могло гореть, найти одежду было непросто, особенно в удовлетворительном состоянии.

Однако дело было не только в этом. Кое-что поисковикам всё же удавалось достать — например, из закрытых контейнеров. Но даже новая одежда не шла впрок жителям убежища, потому что под землёй она быстро маралась и изнашивалась. Это случалось то ли из-за особенностей здешней атмосферы, то ли по причине небрежного отношения самих укрываемых, у которых после катастрофы не могло не возникнуть чувство «временности» всего их бытья. Результат не заставил себя ждать. Это коснулось всех, но было особенно заметно по одиноким мужчинам всех возрастов и социальных классов, которые стремительно превращались в сборище немытых и нестриженных клошаров, говоря по-русски, бомжей.

Чернышёвой было любопытно наблюдать за бывшими «хозяевами жизни». Многие из тех, кто сегодня смахивал на обитателей городского дна, три недели назад обладали деньгами и положением. Чем выше они забрались по социальной лестнице, тем больнее пришлось падать. Можно было только пожалеть их, но к профессиональному Машиному сочувствию примешивалась доля злорадства.

Пару дней назад она выписывала рекомендацию на двойной продпаёк бывшему ректору городской медицинской академии. Вот уж кто не вписывался в образ «бедного врача». Нефтяным магнатом он, конечно, не был, но по доходам стоял посредине между ними и большинством своих коллег-медиков. Он читал у них один спецкурс, но, разумеется, не узнал её. Разве запомнишь каждую студентку? К тому же она сильно изменилась за эти дни. А вот его девушка вычислила сразу, несмотря на нечистую бороду, треснутые очки и изгвазданный пиджак.

Девушка нарочно вертела бланк в руках почти минуту, словно раздумывая — подписать или нет. Маша помнила, что примерно так же он крутил её зачетку, перед тем как вернуть её с оценкой «удовлетворительно». Теперь они поменялись местами.

Виктор Павлович не просто возглавлял один из крупнейших за Уралом медицинских ВУЗов. Он был академиком, автором запатентованной методики лечения ожогов и десятка монографий, объездил весь свет со своим курсом лекций, и, кажется, сам президент вручил ему орден «За заслуги перед Отечеством» какой-то там степени. Лицо его мелькало на телевидении и страницах областных газет. В придачу ко всему, он был депутатом областного парламента и свободно говорил на пяти языках.

Но ладно, пёс с ним, этот-то всего своим умом добился. А ведь среди тех, кто приходил к ней жаловаться на вшей и диарею, клянча банку сгущёнки раз в два дня, теоретически могли быть и настоящие буржуи, ворочавшие раньше миллионами. Теперь попробуй, отличи их от бывших дворников.

«Вот ходили вы, нос задирали, пальцы гнули, — думала она. — Если вы и замечали какую-то там Машу, то только из-за её внешних данных. А где теперь ваши деньги, связи, машины, дачи?» Почему-то эта мысль Чернышёву слегка согревала. Ведь апокалипсис сделал то, что никакому Энгельсу с Марксом было не под силу. Из формулы Шарикова «всё отнять и поделить» он воплотил в жизнь хотя бы первую часть. Всё отнял.