Чтение онлайн

Он редко болел. Если судить по мировой литературе, то для людей его темперамента это не характерно. Согласно клише, меланхолик должен быть бледен как поганка, постоянно хворать, непременно быть астматиком, аллергиком и диабетиком. Но Саша выбивался из этого стереотипа и был очень жизнестойким пессимистом.

Даже образ жизни, который он вёл в студенческие годы, не смог загнать его в могилу. Полное отсутствие режима, бессонные ночи через одну, физическая зависимость от компьютера, рацион, состоящий почти исключительно из углеводов — всё это способно подорвать даже богатырское здоровье. Ему же удалось угробить только зрение и, в меньшей степени, зубы. Остальное сохранилось до двадцати двух лет почти нетронутым — здоровое сердце, сильный иммунитет. Редкие хвори парень переносил на ногах. Что говорить, Александр ни разу не воспользовался страховым полисом, ни одного дня в институте не пропустил по болезни. Ему достался бесценный капитал, который он абсолютно не ценил. Ни разу в жизни ему не пришло в голову поставить знак равенства между счастьем и здоровьем.

От вынужденного безделья у Александра впервые после катастрофы возникла потребность доверить мысли бумаге. Благо под рукой был карандаш, которому не страшен мороз, и записная книжка в кожаном переплёте. Нет, он не собирался вести дневник, хотя понимал, что тот мог бы стать ценным историческим документом.

Ну её в баню, эту историю. Его собратьям по несчастью сейчас не до чтения, а до той эпохи, когда у потомков появится время заниматься археологией, бумага не долежит. Так что писать он будет исключительно для себя. Саша никогда не понимал людей, которые ведут дневники и скрупулёзно заносят туда всё, начиная от вскочившего прыщика. Глупость это, пополам с манией величия. У него даже блога в живом журнале не было. Поэтому он ограничится краткими заметками на полях. Возможно, это поможет ему привести в порядок свои мысли. А не поможет — листы пойдут на растопку на следующем привале.

Конечно, приятнее описывать крушение мира, сидя в тёплой квартире и наслаждаясь всеми благами цивилизации. А писать про конец света после его начала — что может быть нелепее? Зато честно. Ни грамма выдумки, в отличие от графоманов, сочинявших страшилки на потребу публике.

Что можно сказать об «этом» конце света? Это не христианский апокалипсис, после которого всех ждёт Страшный суд и Царство Божье. Тут ими и не пахнет. Это, скорее, языческие Сумерки богов.

Данилов взял лист бумаги и написал на нём одно слово — «Рагнарок». Вообще-то, правильнее «Рагнарёк», как в «Эдде», но тогда поди, зарифмуй. Тут он понял, что чего-то не хватает. Скрепя сердце парень достал из стенного шкафа свечку и зажег её. Ну не при фонарике же творить!

Фитилёк загорелся ровно, и тусклый огонёк показался его отвыкшим от света глазам необычайно ярким. Сложнее всего было написать первую строфу, а дальше всё пошло как по маслу. Через четверть часа творение было готово. В этот момент Саша чувствовал себя если не Пушкиным, то доктором Живаго из одноимённого романа.

Вот так. Недурно, хотя и не шедевр. Надо бы добавить кое-куда аллитерацию, но не лезет. Только Пушкин тут не при делах. Это похоже на Бальмонта, Гумилёва или Брюсова. Серебряный век, декаданс.

Сашино настроение снова пошло в гору. Его обычное расположение духа можно было охарактеризовать как спокойно-подавленное. Сейчас оно ни выше, ни — слава богу — ниже не стремилось. Но он ещё помнил времена, когда оно ни с того ни с сего вдруг как с цепи срывалось. Тогда стрелка в его внутреннем барометре начинала скакать как бешенная. Парень знал, что если суметь прервать качание этого маятника в его высшей точке, то можно целый день наслаждаться относительным покоем. Сделать это довольно трудно, но тут могла помочь вкусная еда и минимальный комфорт быта.

Под завывания вьюги за окном он и не заметил, как заснул прямо над «рукописью», свернувшись при этом калачиком, что могло показаться несолидным для человека его возраста и роста. Но Саше так нравилось. Он и раньше часто спал в позе зародыша, прижав ноги к животу. Видимо, это помогало ему переноситься в то время, когда он только готовился к встрече с этим миром. Дольше положенного срока на три недели, будто всеми силами он пытался оттянуть этот момент.

На восьмой день Данилов почувствовал себя окрепшим и готовым продолжить путь. Перед уходом он ещё раз прошёлся по квартире с фонариком и проверил все шкафы. До этого дня он был не в той форме, чтобы заниматься тщательным осмотром. «Я не вор, — в который раз парень себе. — И не мародёр. Я просто беру то, что мне нужно, на время, попользоваться».

Поиск принёс свои плоды, хоть и невеликие. Предметов, полезных в быту выживальщика, в квартире не нашлось. Из тёплой одежды — только старый свитер. В холодильнике повесилась мышь; зато в хлебнице нашёлся засохший батон, в кухонном шкафчике — полбутылки подсолнечного масла, немножко мёда на донышке литровой банки, а он полезен при простуде, килограмм гречневой крупы и бутыль уксуса. Мало ли, вдруг и он пригодится. Саша не побрезговал даже малиновым вареньем, покрытым сверху толстым слоем плесени, который можно было счистить. Негусто, но не пропадать же добру.

Укутавшись как немец под Москвой, Данилов вышел на лестничную площадку и захлопнул дверь, отрезая себе путь к отступлению. Только вперёд. Спасибо этому дому, пойдём к другому. Без всякого сожаления он оставил позади место, где думал упокоиться навеки.

Из своей недолгой жизни Саша пока извлёк только один вывод. Чтобы добиться хоть чего-то, нужно идти вперёд, не оглядываясь и не задумываясь. Остановись на минуту, начни размышлять — и ты уже потерял темп, засомневался. Ты уже задаёшь себе ненужные вопросы: «Долго ли ещё?», «Куда я приду?», «Что ждёт меня там?» и самый страшный — «Есть ли в этом смысл?»

А это первый шаг к тому, чтобы плюнуть, повернуть назад и вернуться к тому, с чего начал — к нулю. Потому что смысл во всём, может быть, и имеется, но человеку, ввиду слабости его ума, он обычно недоступен.

Александр догадывался, каким будет конец его пути. Не жизненного, здесь он у всех один, а конкретного пешего перехода Новосибирск — Прокопьевск. Он догадывался и всё равно продолжал идти. Ведь оставалось совсем немного. Каких-то двести километров.

За спиной у него смыкалась тьма, но впереди, он знал, его ждали ответы на все вопросы. Он помнил, чем закончилось дело в «Младшей Эдде» и в большинстве других мифов о конце света, и это вселяло в него тень надежды.

Александр не раз находился на волосок от смерти, но этот волосок всегда оказывался на удивление прочным. Всё вокруг рушилось и рассыпалось в прах, но старуха с косой по одной ей известной причине обходила Сашу стороной, ограничиваясь напоминаниями. Мол, я здесь, помню о тебе, так что будь паинькой и жди своего часа. Эти знаки были повсюду, но Саша давно не обращал на них внимания, перестав даже замечать их. Это ему удавалось до встречи с Провалом.

Данилов не убегал от смерти. Наоборот, могло показаться, что он делает всё, чтобы ускорить встречу с ней. Он понимал, что весь его переход с самого начала был безумием в квадрате. С его запасом надо бы сидеть и не высовываться, пока небо не прояснится. Но что-то не позволило ему спокойно ждать. Ноги сами несли его на юго-восток, в Кузбасс, хотя он пытался придать этой тяге разумное обоснование.

Вспоминая все передряги, через которые он прошёл, Саша видел, как судьба смеялась над теорией вероятности. Существовал один шанс из тысячи, что он дойдёт хотя бы до этого места. Он дошёл и продолжал двигаться дальше.

Границу двух регионов он никогда бы не заметил, если бы не это. Вокруг ничего не изменилось — снежная пустошь с одной стороны и точно такая же с другой. Только огромный щит у дороги сказал ему, что он отныне на родной земле. «Добро пожаловать в Кемеровскую область». Саша не удивился бы, если бы кто-то зачеркнул последние два слова и вместо них размашисто вывел светящейся краской: «Добро пожаловать в ад».