Чтение онлайн

Внезапно донёсшиеся до него угрожающие звуки заставили его остановиться и насторожённо прислушаться. Этими звуками было глухое хриплое рычание, перемежавшееся тихим, чуть уловимым поскуливанием и звяканьем чего-то металлического. Гоша, замерев, обернулся в ту сторону, откуда, как ему показалось, донеслись тревожные звуки. Он вспомнил то, что мельком увидел и услышал, когда входил вместе с Алиной во двор, – злой блеск собачьих глаз, сверкнувших из будки, и такое же сердитое рычание, что достигло его слуха только что. Он совсем забыл, что, помимо людей, здесь обитает ещё одно живое существо – сторожевая собака, охраняющая вход в дом и отличающаяся, скорее всего, таким же негостеприимным нравом, как и её хозяева. И если, спущенная на ночь с цепи, она разгуливает сейчас по двору и почует беглеца, для него всё будет кончено.

Гошу опять, как уже неоднократно до этого, прошиб холодный пот. Он стоял не шевелясь и напряжённо, до ряби в глазах, вглядывался в тёмную глубину двора, переводя застывший, немигающий взгляд с места на место и каждую секунду ожидая различить во мраке знакомые ему хищные горящие глаза и услышать злобный рык, что означало бы для него полный крах его надежд и его окончательную и неизбежную гибель.

Но так ничего и не увидел. Ничего живого не заметно было в окутывавшей всё окрест непроглядной тьме. Негромкое прерывистое рычание время от времени повторялось, но раздавалось, как и прежде, в отдалении, не приближаясь к нему. Вероятно, к счастью для него, хозяева, чересчур занятые своим гостем, забыли спустить пса с цепи, и он теперь, чуя в зоне своей ответственности чужака, но не имея возможности расправиться с ним, выражал своё недовольство и раздражение приглушённым тревожным рыком. Однако чуть погодя, видимо решив всё-таки дать знать хозяевам, что по двору бродит кто-то посторонний, собака залилась громким заливистым лаем, буквально разорвавшим царившую вокруг глубочайшую первозданную тишину.

Это стало для Гоши сигналом к активному действию. Забыв о смертельной усталости и изнеможении, ощутив внезапный прилив неведомо откуда взявшихся у него сил, он одним прыжком перемахнул через преграждавшую ему путь зелёную изгородь, смял пару невысоких кустов, росших чуть далее, и, в несколько прыжков преодолев маленький лесок, окружавший чёрный дом и скрывавший его от чужих взоров, выскочил на берег реки.

Здесь он на мгновение приостановился и мельком оглянулся назад: нет ли погони? Но покрывавшая землю, будто толстым креповым покрывалом, тьма, ещё более сгущённая нависавшими сверху широкими разлапистыми ветвями деревьев, была так плотна и непроницаема, что различить там хоть что-нибудь не представлялось возможным: всё сливалось в одну сплошную тёмную массу, из которой нереально было вычленить что-то отдельное.

Тогда он прислушался – не достигнут ли его слуха звуки преследования? Но было тихо. Лишь вдалеке уже едва слышно раздавалось тонкое, словно обиженное повизгивание верного пса, настойчивые призывы которого, вероятно, не были услышаны его хозяевами, перешедшее затем в протяжный тоскливый вой, далеко и отчётливо разнёсшийся в разлитой вокруг мёртвой тишине. «Как по покойнику!» – подумал Гоша и, не озираясь больше назад, опрометью бросился прочь отсюда, по той самой дороге, по которой не так давно он шёл, предводимый своей прекрасной спутницей, довольный, счастливый, гордый своей мнимой победой, в ожидании пряных чувственных удовольствий, даже не подозревая, что ожидает его впереди, что суждено ему пережить этой ночью и в каком состоянии, с какими чувствами он будет бежать отсюда несколько часов спустя, напрочь позабыв обо всех удовольствиях на свете и мечтая лишь о том, чтобы как можно скорее оказаться у себя дома.

Однако до дома было далеко; ему предстояло преодолеть немалое расстояние, чтобы добраться с этой отдалённой прибрежной окраины до центра города, где он жил. Между тем сил у него оставалось совсем немного; первоначальное нервное возбуждение, благодаря которому он смог вырваться из заточения и удалиться хоть чуть-чуть от дома, где его едва не настигла смерть, вскоре закончилось, и Гоша почувствовал, что силы его начали стремительно иссякать. Вновь разболелась и закружилась голова, появилась одышка, ослабевшие ноги заплетались и подламывались в коленях. На лбу выступила испарина, пот тонкими горячими струйками полился по лицу, а затем и по всему телу, так что в скором времени Гоша был мокрый, будто попал под дождь. Но особенно мучительна была тошнота, возобновившаяся после некоторого перерыва с новой силой и грозившая, по мере своего усиления, в конце концов совершенно остановить его движение вперёд, которое он продолжал лишь невероятным усилием воли, подгоняемый тягостным, жгучим страхом за свою жизнь, по-прежнему, как он не без основания полагал, висевшую на волоске, готовом оборваться в любой момент.

Надеясь хоть немного облегчить своё состояние, Гоша решил применить старый проверенный способ избавления от тошноты, неоднократно использовавшийся им во время бурных вечеринок с обильными возлияниями, после которых он почти всегда не очень хорошо себя чувствовал. Он засунул два пальца глубоко в рот и нажал ими на основание языка. Эффект был молниеносный: он едва успел выдернуть пальцы из распахнутого рта, откуда бурным потоком хлынула отвратительная зеленовато-серая жижа. В течение минуты или двух его туловище сотрясалось от сильнейших рвотных судорог, которые начали стихать лишь после того, как его желудок полностью опорожнился, а у его ног образовалась мутная вязкая лужа. Гоша ещё некоторое время постоял над ней, отхаркивая и выплёвывая остатки блевотины, а затем, бросив рассеянный невидящий взгляд назад, на пройденный им небольшой участок пути, тонувший в глубокой тьме, поплёлся, пошатываясь и не разбирая дороги, дальше.

Он не очень ясно представлял себе, куда нужно идти, какой путь является кратчайшим или, что было для него сейчас куда важнее, более безопасным, где в случае погони можно спрятаться. Расстроено и до крайности истощено было не только его тело, но – едва ли не в большей степени – разум. Он не в состоянии был думать о чём-то более-менее сложном, соображать, где и как он мог бы укрыться, если бы опасность вновь придвинулась к нему вплотную. Он совершенно не способен был теперь на это. Одна-единственная мысль брезжила в его раскалывавшейся, шедшей кругом голове, одно стремление упорно двигало вперёд его измождённое, вконец обессиленное тело, которое, не будь этого неуёмного, фанатичного стремления, наверное, давно распростёрлось бы бездыханным на земле, не в силах сделать больше ни шагу. Это было страстное, исступлённое стремление оказаться как можно дальше от страшного чёрного дома, обиталища мучителей и убийц, из которого ему только каким-то чудом удалось вырваться. Он сам не мог понять, каким образом, благодаря вмешательству каких покровительствовавших ему сил, земных или небесных, он сумел сделать это; у него не было сейчас ни времени, ни желания, ни сил размышлять об этом. Эту загадку он попытается разгадать потом, когда всё это останется далеко позади, когда этот ужас, равного которому не было и, дай бог, никогда больше не будет в его жизни, закончится, когда он у себя дома, в покое и безопасности, сможет спокойно, размеренно, не спеша вспомнить во всех подробностях, обдумать, проанализировать всё пережитое им в этот день, который, можно не сомневаться, останется в его памяти – тёмным зловещим пятном – до конца его дней.

Дикий, животный страх гнал его вперёд, всё дальше от угрюмого, спрятавшегося за густыми зарослями дома на берегу реки, едва не ставшего для него могилой. После того как его вырвало, он как будто почувствовал себя немного лучше, в течение какого-то времени ему казалось – а может быть, так и было на самом деле, – что у него чуть-чуть прибавилось сил, и, воспользовавшись этим, он попытался прибавить шагу. Одновременно у него слегка прояснилось в голове, и он смог более трезво и взвешенно обдумать маршрут своего возвращения домой. Он перестал бестолково петлять и шарахаться из стороны в сторону, точно слепой котёнок, а, выйдя на тянувшуюся вдоль пляжа просторную аллею, по которой шёл этим вечером вместе с Алиной к ней в гости, осторожно двинулся по ней, на этот раз в противоположном направлении, то и дело насторожённо оглядываясь кругом.

Нервы его были напряжены до предела, голова пылала, точно в горячке, спирало дыхание в груди. Он вздрагивал от малейшего шороха, от любого случайного ночного звука, от тихого всплеска, доносившегося иногда со стороны протекавшей неподалёку реки. В обступавшей его тьме ему чудились пугающие картины; за деревьями и между ними как будто мелькали чьи-то смутные силуэты; порой ему казалось, что из мрака к нему тянутся чьи-то длинные костлявые руки, за которые он принимал ветви деревьев. Он понимал, что эти видения нереальны, что они порождены его расстроенным, перевозбуждённым воображением и не представляют для него никакой опасности, но всё равно то и дело испуганно вздрагивал, останавливался и пятился, пока не удостоверивался в иллюзорности увиденного.

Видения померкли и отступили, когда из-за облака выплыла полная серебристая луна и озарила потонувшую в темноте землю мягким белесым светом. Всё окрест несколько прояснилось и приобрело более чёткие, естественные очертания. Гоша разглядел громадные деревья, необъятные кроны которых терялись в вышине, почти сливаясь с иссиня-чёрным звёздным небосводом; простёршийся слева от него обширный пустынный пляж, выглядевший ночью, при изливавшемся с неба мутноватом мертвенно-бледном сиянии, как лунный пейзаж; широкую реку, неторопливо, с еле слышным плеском нёсшую невдалеке свои чёрные вязкие воды; далёкий противоположный берег, поросший едва различимым отсюда редколесьем и редкими пучками кустарника.

Призраки исчезли, однако на смену им немедленно пришли вполне реальные и обоснованные опасения. В царствовавшем до сей поры непроглядном ночном мраке он не видел почти ничего, но и сам не был заметен. Теперь же, при слабом, рассеянном, но всё же довольно отчётливо озарявшем окрестности лунном свете, его одинокая фигура ясно угадывалась на пустой аллее, и преследователи, в случае, если они идут по его следу, могли бы увидеть его даже издалека. А может быть, уже увидели?

Взволнованный этим соображением, он встал как вкопанный посреди дорожки, которую к этому времени почти миновал, и пристально воззрился вспять, на пройденный им путь. Несколько мгновений внимательно и зорко, не отрывая глаз, всматривался в тёмную даль, затенённую пышными древесными купами и лишь слегка тронутую блёклым сиянием месяца. Не обнаружив ничего похожего на погоню, однако отнюдь не успокоенный этим, он шумно выдохнул, провёл дрожащей ладонью по горячему влажному лбу и, свернув с не внушавшей ему доверия, чересчур открытой аллеи, двинулся прочь от реки, от пляжа, от этих дремучих пустынных мест, где он чувствовал себя одиноким, затерянным, беспомощным, подверженным всевозможным случайностям, где он по-прежнему был слишком близок к тому страшному месту, от которого страстно желал быть как можно дальше.