Чтение онлайн

— Ну, а Кюри что? — спросил Ершов.

— Кюри? Ей нобелевскую мировую премию дали. Весь мир про них узнал. Знаменитее их уж никого на свете не было... Все с ними познакомиться хотели... Французский министр присылает Пьеру Кюри орден Почетного легиона... Уж самая высшая у них награда... А он отказался и написал письмо: «Вы лучше мне никаких наград не давайте, а постройте лучше лабораторию, а то мне работать негде...»

— Вот черти полосатые! — воскликнул Бутылкин.— Да неужели они все еще им лаборатории не построили?

— Нет.

— Ну и ну!

— Да. А уж с ними и короли, и принцы, и президенты — все рады были познакомиться. А если бы они патент захотели взять, то богаче были бы всех американских миллионеров...

— Не захотели наукой спекулировать, — заметил Ершов.

— Им от американских корреспондентов житья не было: так и гонялись повсюду. Один раз оба они: и Мария Кюри и Пьер — отдыхали в деревне с детьми вместе. Один корреспондент их разыскал. Подходит к дому и видит: сидит какая-то женщина на каменном крылечке в простом ситцевом платье и высыпает из туфли песок. Он подходит и спрашивает:

— Здесь живут профессор Кюри и профессорша Кюри?

— Да.

— А можно ее видеть?

— Пожалуйста. Это я.

Так он так и отступил! Ему, наверное, казалось, что она какая-нибудь особенная и одета как-нибудь по-особенному, а она разулась и песок из туфли вытряхивает!..

— Они и сейчас живы оба? — спросила Катя.

Маруся покачала головой:

— Нет. Мария Кюри — та совсем недавно умерла. Уж старая. А Пьера Кюри вскоре после того, как они радий открыли, раздавило грузовой повозкой. Они только что накануне из деревни вернулись; ездили туда всей семьей, с девочками, гуляли там, насобирали цветов... И вот он шел с одного заседания, шел и задумался... А в это время повозка... Кучер не удержал... Пьера Кюри сшибло с ног. Повредило ему голову... Он так без сознания и умер... А в рабочем кабинете

у него еще те самые лютики не успели завянуть, которые он со своими девочками в деревне насобирал...

Наступило молчание.

— Ну, а извозчику этому было что потом?

— Не знаю... Как будто ничего: не мог сдержать лошадь, и все...

— Таких расстреливать надо! — мрачно сказал Ершов, взмахнув крепко сжатым кулаком.— Что он не видел, что человек идет и задумался, не слышит ничего?!

Долго молчали ребята. Потом Катя Зайцева сказала, глубоко вздохнув:

— Да уж все равно Пьера-то Кюри не вернешь этим...

И опять замолчали...

— А ведь у вас на дворе негде лабораторию-то устроить, — сказал Бутылкин.

— Ну, почему?..— возразила ему Катя.— Найдем...

— Негде! — решительно заявил Чемпион.— Разве только фанеры добиться и к стене сарая пристройку, а? Как ты думаешь?

Катюша Зайцева не отвечала.

Ершов нахмурился, посмотрел на Марусю.

— Чепуха! — сказал он вставая. — Никакой фанеры, никакой пристройки — ничего не надо! Есть у них помещение для лаборатории.

— Где же это?! — вскричал Миша Бутылкин.

— Голубятню Васьки Крапивина знаешь?

— Знаю.

— Ну вот. В голубятне.

— А голуби?

— Лаборатория будет, — значит, голубей не будет.

— Так он же нас близко не подпустит!

— Подпустит!..

Но Бутылкин очень и очень сомневался:

— Да он же и в кружке-то нашем не состоит.

— Это не важно. Зато в моем звене! — возразил Ершов.— Поговорю с ним — запишется.

— Думаешь, и голубятню освободит?.. Да никогда! Он погибнет за своих турманов.

— Ерунда. Мы с Васькой друзья. Если я его очень попрошу, — сделает. Да и он все-таки неглупый парень: поймет, что пора бросить

это дело... Да и пионер же он... Ничего! Согласится Василий. Это уж не ваша забота. Беру это на себя! — решительно заявил Ершов.

Ребята расстались.

В этом году Вася Крапивин спаровал своих птиц раньше обычного дней на десять — на двенадцать, а теперь уж начинал раскаиваться, потому что стояли еще холода, и он опасался за жизнь и здоровье молодняка.

Но что было делать, если с началом таяния снегов Васей Крапивиным овладевало нестерпимое желание поскорее открыть весенний круг радостей и забот голубевода начиная с момента, когда, натаскав в гнездо стебли, солому, перья, голубь глухими, стонущими звуками зазывает туда голубку, а если она упрямится, не хочет насиживать, то слегка клюет ее, и кончая незабываемыми днями, когда подросшие молодые, еще не научившиеся как следует подбирать корм, бегают за старыми и, хлопая крыльями, выпрашивают у них зерна?

А между этими двумя пределами разве тиха и безмятежна жизнь хозяина голубятни? Конечно, если он настоящий, а не такой, как бывают некоторые: сегодня у него голубятня, а завтра, поглядишь, побывал он в Зоопарке, насмотрелся там всякой всячины и сейчас голубей своих на птичий рынок, а заводит себе аквариум или же белых мышей.

Нет, Вася Крапивин был не из таких. Он вел голубей уже три года, и хотя долгое время у него не было ни одной редкой птицы и держал он их исключительно для гона, — он и невзрачных своих турманов и чистых белопоясых нежно любил и не ослабил за ними ухода даже и тогда, когда стал обладателем черного дракона.

Памятуя, что птица любит чистоту, он мыл своих голубей в теплой воде с мылом не менее трех раз в лето. В этом деле ему помогала Катя Зайцева: одному было трудно. В жаркий день Вася выносил на двор табуретку, а помощница его— таз, кувшин и примус. Из всех девочек

двора только одной Кате разрешили брать на улицу такую ценную и необходимую в хозяйстве вещь, как примус.

Первое время Крапивин очень смущался под взглядами любопытных, особенно когда на их счет с Зайцевой отпускались какие-нибудь насмешливые замечания. «Уж лучше бы мне одному как-нибудь обойтись или пригласить кого-либо из мальчишек, а то вот будут теперь дразнить», — думал он, хмурясь, и от этих мыслей все движения его становились неуклюжими, слишком резкими, в то время как при мытье голубя нужно особенно бережно и держать его и раздвигать перья, а то можно так помять, что потом это отразится на полете.

Однажды Катя смотрела, смотрела, как неловко обращается он с птицей, затем, ни слова не говоря, поставила на землю кувшин, из которого она поливала голубя водой, и протянула за голубем руку.

Вася не понял ее движения.

— Ты чего? — спросил он.

— Дай сюда,— сказала она, — я буду мыть, а ты — поливать.

И она взяла у него птицу да так хорошо, с такой сноровкой, как будто опытный любитель: лапки голубю она зажала между указательным и средним пальцами правой руки так, что брюшко пришлось на ладонь, а большой палец лег на крестец птицы; в таком положении голубь не сделает даже ни малейшего движения, чтобы освободиться.