Чтение онлайн

Они постояли у окна. Туман подползал к стеклу, угрожающе курчавился за ним, там была холодная промозглая осень, а здесь — она, ошеломляюще близко, так близко, что на щеке чувствовалось ее теплое дыхание, так близко, что тепло ее тела согревало, как тепло солнца. Леня обнял ее и зарылся лицом в пышные волосы. «Так бы стоять долго-долго и не двигаться с места». Он уже не представлял свою жизнь без нее, без ее присутствия, непостижимого, как чудо, без ее слабости, без ее узких плеч, тонкого лица, блуждающей на губах улыбки.

Зашипел на плите чайник. Он еще долго выпускал в потолок струю белого пара, пока Леня не нашел в себе силы заняться приготовлением кофе. Нагрузив поднос едой, они вернулись в комнату. Елена огляделась и подошла к большим фотографиям, развешанным по стенам.

— Как картины, — сказала она своим тонким голосом, и это было лучшей музыкой на свете.

Леня почувствовал некоторое смущение от убогой обстановки своей квартиры, от сваленного на кресле постельного белья, от общего холодного запустения. Он быстро схватил вещи и бросил их в шкаф, искоса посматривая на гостью.

Елена прошлась по комнате большими шагами. Движения ее были сдержанны и оттого красивы неброской красотой леса, красотой серого соловья, присевшего на ветку и собирающегося запеть свою июньскую мелодию, такую неожиданную в тиши московской сырой осени. Леня смотрел на нее. Она стояла перед ним — молодая, красивая, случайно залетевшая в его холостяцкую жизнь. Казалось, одно неловкое движение — и она, готовая вот-вот улететь, вспорхнет, и невозможно будет ее удержать. Между тем ему изо всех сил хотелось ее удержать, не пустить, не дать улететь, приручить. Чтобы она освещала его существование своим внутренним светом, чтобы, уходя, всегда к ней возвращаться.

Они обнялись.

— Я тебя так долго искал, — пробормотал Леня, осыпая бледное лицо поцелуями. — Так долго…

Стало совсем тихо. Умолк уличный шум. Слабый свет фонаря едва пробивался сквозь редкие ветви облетевших кленов, на полу лежали квадраты голубоватого света. Моросящий дождь, оставляющий после себя водяную взвесь в воздухе, прекратился.

Елена лежала рядом, на белой подушке лицо ее казалось восково-бледным, а волосы в темноте почти черными. Она не шевелилась, только легкое дыхание выдавало ее присутствие.

— Ты спишь? — тихо спросил Леня, приподнимаясь на локте.

Черные ресницы взметнулись и снова плавно опустились.

— Который час? — спросила Елена.

— Около двенадцати.

— Мне пора идти.

Леня лежал расслабленный и умиротворенный и только вглядывался в ее лицо. Странно, но ему не хотелось, чтобы этот вечер закончился, как добрая сотня предыдущих свиданий: торопливым поцелуем у метро и фразой «Я тебе позвоню на следующей неделе». Ему не хотелось торопить время своими движениями, разговорами, объяснениями. Хотелось только лежать рядом и смотреть на ее лицо, на черные провалы глаз, гладить ладонью горячую кожу плеча, перебирать пальцы. Хотелось молчать, молчать от полноты ощущений, от неожиданно нахлынувшего счастья.

— Ты не можешь сказать, что переночуешь у подруги?

— Зачем?

— Мне не хочется с тобой расставаться. Мне не хочется тебя отпускать.

— Я к тебе вернусь.

— Ты такая красивая, Елена Прекрасная. И, что самое странное, мне кажется, что я тебя люблю. Наверное, это сон.

— Что же в этом странного? — Ее лицо было так близко, глаза смотрели в упор, как бы изучая и допытываясь.

— Ничего, — сказал Леня и, взяв ее за руки, притянул к себе. Их захлестнула волна нежности и увлекла за собой.

Елена спала, положив голову на свою руку, как спят дети в детских садах во время тихого часа. Леня часто просыпался и смотрел на нее. Ему казалось, что если он заснет надолго, то, проснувшись, ощутит пустое, еще теплое место рядом с собой. Когда рассвело и небо подернулось серой пеленой рассвета, шум во дворе усилился, раздавалось хлопанье дверцами машин, звук прогреваемых моторов. Сон уже совершенно улетучился. Леня сначала лежал, глядя в потолок, стараясь не шевелиться, потом осторожно встал, осторожно оделся и выбежал на улицу.

Через пять минут он уже выходил из универсама с букетом застоявшихся гвоздик — единственно возможных цветов в такую рань.

Елена уже проснулась.

— Кофе готов, — сказала она, одеваясь. — Бутерброды на столе. Мне пора убегать.

— Я тебя провожу, — сказал Леня, обнимая ее и ломая при этом хрупкие стебли гвоздик.

— Бедные… Что ты с ними сделал? — Она взяла гвоздики и поставила их в первую попавшуюся банку. — Ты завтракай, а я побегу.

— Вечером я тебя жду.

Она улыбнулась и, натягивая пальто, сказала:

— Я позвоню.

Леня упорно размышлял, где достать деньги. Из головы не шел «новый русский», про которого рассказывал Ольшевский. Еще не было никакого определенного плана, просто Леня раздумывал, где тот живет, как его можно найти. Трясясь в переполненном автобусе, он напряженно размышлял над этим, и вдруг его осенила блестящая мысль: «Надо его сфотографировать». Решение было простым, как идея колумбова яйца: заснять компрометирующие кадры, а потом найти этого извращенца и продать ему снимки, угрожая оглаской.

«Как же мне его найти?» — мучительно раздумывал Леня. Вероятность того, что он будет разоблачаться в присутствии постороннего мужчины, очень мала. Может быть, попросить Елену погулять в качестве приманки, а самому идти за ней?

Но сама эта мысль показалась Лене отвратительной. Ему не хотелось, чтобы девушка, к которой он испытывал еще самому непонятные чувства, хотя бы краем своего платья касалась какой-либо грязи, тем более что все это было небезопасно. Кроме того, наверняка маньяк стал теперь осторожен, появляется редко и действует наверняка, когда нет свидетелей. Возможно, он даже сменил место своих вечерних прогулок, ведь его уже два раза ловили на Тверской.

«Надо будет вечером посидеть на аллее, может быть, удастся его увидеть, а потом я что-нибудь придумаю», — решил Леня.

Леня сидел на аллее не один вечер, как планировал, а три, пока не увидел человека, отдаленно напоминающего того типа, которого описывал Ольшевский. Приходилось дежурить с шести часов, когда заканчивается рабочий день в учреждениях, до самых сумерек. Он сидел на холодной скамейке или прогуливался, пока ноги окончательно не застывали и не было уже сил терпеть.