Ходила Федосья, калика перехожая,Старая-старая, горбатая, худорожая.Но душа у Федосьи была красавицей,Синеокой, златокудрой, ясноликою,Любовали душу Божьи Ангелы,Называли душу Ангеликою.Померла Федосья без покаяния,Без свечей, без друзей, без надгробного рыдания.Померла, легла в канаву придорожную.Что мы знаем – лучше ль так-то, плоше ли?..Раным-рано встали Божьи Ангелы,Крылышки пригладили, прихорошили,Полетели с радостью великоюЗа Федосьиной душой, за Ангеликою.В солнце-колокол в небе ударили,Устелили путь звездотканой скатертью,Сам Христос из чертога горнегоВышел к ней навстречу с Богоматерью.Под забором Федосью горбатуюЗарыли, забыли, сровняли землю лопатою.Пожалей нас детей Твоих, Господи,Что слепые мы до смерти от младости,Что, слепые, не видим мы, Господи,Пресветлой Твоей Божьей радости!
Ангел
Путник – Ангел Божий, по земле странный!Странствовал ты долго, повидал ты много!Можешь указать нам Чертог Осиянный,Знаешь, где лежит Христова дорога.Путник – Ангел Божий, по земле странный!Сладки мои песни, горьки мои слезы –Как тебя приветить, гость ты мой нежданный,В нищей моей куще у чахлой березы!Не молчи так грозно, не смотри так строго!Не меня поведешь ты в Чертог Осиянный!Не за мною пришел ты, слепой и убогой,Ты, Ангел, райской лилией венчанный.Не ты мне укажешь, где Христова дорога, –Мой вожатый будет в венце из терний!..За тем, кто всю жизнь проплакал у порога,Сам Христос придет в его час вечерний.
Гиена
Я только о тебе и думаю теперь,Гиена хищная, гиена-хохотунья!Ты – всеми проклятый, всем ненавистный зверь –Такая же, как я, – могильная колдунья!Сливаяся с тобой, я чувствую, как тыПрипала и ползешь, ища в скале отверстий…Как рвут твои бока колючие кусты!..Я вижу алый след и клочья бурой шерсти…Как мертвенно томит тоскливая луна!Но нам не одолеть ее заклятой силы!Наш скорбный путь направила онаТуда, где тихие чернеются могилы…Вот так… припасть к земле… и выть, и хохотать…И рвать могильный прах, и тленом упиваться.А в наших поднятых, тоскующих глазахПусть благостные звезды отразятся!
Подсолнечник
Когда оно ушло и не вернулось днем, –Великое, жестокое светило,Не думая о нем, я в садике своемПодсолнечник цветущий посадила.«Свети, свети! – сказала я ему, –Ты солнышко мое! Твоим лучом согрета,Вновь зацветет во мне, ушедшая во тьму,Душа свободного и гордого поэта!»Мы нищие – для нас ли будет день!Мы гордые – для нас ли упованья!И если черная над нами встала тень –Мы смехом заглушим свои стенанья!
«Есть в небесах блаженный сад у Бога…»
Есть в небесах блаженный сад у Бога,Блаженный сад нездешней красоты.И каждый день из своего чертогаВыходит Бог благословить цветы.Минует всё – и злоба и тревогаЗемных страстей заклятой суеты,Но в небесах, в саду блаженном БогаОни взрастают в вечные цветы.И чище лилий, ярче розы томнойЦветет один, бессмертен и высок –Земной любви, поруганной и темной,Благословенный, радостный цветок.
Польше
Вот реченное о ней.Вот конец кровавой тризны –Враг в реках ее отчизныНапоил своих коней!Положи на сердце рукуИ внемли живому стуку.Слышишь, как оно звучит?Это щит стучит о щит.Это значит, что мы рядом,Вместе все, плечо с плечом,По спаленным вертоградамЗа одной звездой идем.Пусть грядущий вихрь годовСеет пепел городов,Нас, бежавших в лес и горы,Нас, заблудших меж дорог,Скликнет старца ВернигорыГромозвонный вещий рог.А пока тот рог молчит –Слушай! Щит стучит о щит!
1916
Белая одежда
В ночь скорбей три девы трех народовДо рассвета не смыкали вежды –Для своих, для павших в ратном поле,Шили девы белые одежды.Первая со смехом ликовала:«Та одежда пленным пригодится!Шью ее отравленной иглою,Чтобы их страданьем насладиться!»А вторая дева говорила:«Для тебя я шью, о мой любимый.Пусть весь мир погибнет лютой смертью,Только б ты был Господом хранимый!»И шептала тихо третья дева:«Шью для всех, будь друг он, или ворог.Если кто страдая умирает –Не равно ль он близок нам и дорог!»Усмехнулась в небе Матерь Божья,Те слова пред Сыном повторила,Третьей девы белую одеждуНа Христовы раны положила:«Радуйся, воистину Воскресший,Скорбь твоих страданий утолится,Ныне сшита кроткими рукамиЧистая Христова плащаница».
Русь
Ночью выходит она на крыльцо,Пряди седые ей хлещут в лицо,Плачут кровавые впадины глаз,Кличет она в свой полуночный час:Ветер! Ты будешь мне сына качать!Просит тебя его старая мать!Ветер, спеши! Подымайся! Пора!Видишь, за городом злая гора?Видишь – чернеет над нею качель? –В этой качели его колыбель…Кто невзлюбил твоей доли, земля,Тех к небесам подымает петля!Ветер, неси мою песню, неси!Кланяйся сыну от старой Руси!Я волчьей пеной вспоила его,Чтоб не робел, не жалел ничего.Вот и высок его гордый удел –Он, умирая, на солнце глядел…Молод он был, чернобров и удал,Клекот орлиный его отпевал…Кто невзлюбил твоей доли, земля,Тех к небесам подымает петля!Ветер! Неси мою песню, неси!Кланяйся сыну от старой Руси!Долгие зимы я пряжу пряла,Вольные песни в ту пряжу вплела,Терпкой слезою смочила кудель –Вышла на славу петля из петель!Крепкой рукою скрученный канатВетер качает и крутит назад.Север и запад! И юг и восток!Все посмотрите – каков мой сынок!Кто невзлюбил твоей доли, земля,Тех к небесам подымает петля!Ветер, неси мою песню, неси!Кланяйся сыну от старой Руси!Старой, исплаканной, темной, слепой…Песню мою над сыночком пропой!
Нежить
Тихая заводь
У каждого моря, у большой реки и у бурного озера есть своя тихая заводь.
Вода в заводи прозрачная, спокойная. Не шуршат камыши, не рябится гладь. Затронет крылышком стрекоза или вечерний комар, длинноногий плясун, – и то уже событие.
Если подымешься на крутой берег да взглянешь вниз, – сразу увидишь, где она начинается, эта тихая заводь. Словно по линейке отрезана чертой.
Там, на большом просторе, тоскуют и мечутся волны. Мотаются из стороны в сторону, как от безумия и боли, и вдруг последним, отчаянным усилием прыгнут, взметнутся к небу и снова рухнут в темную воду, и рвет ветер клочья их бессильно-бешеной пены.
А в заводи, за священной чертой, тихо. Не бунтуют волны ее, не рвутся к небу, но небо само приходит в нее, днем – лазурью и дымными тучками, ночью – всею тайною звезд.
Усадьбу зовут Камышовкой.
Видно, когда-то была она на самом берегу реки. Но река отошла, бросив на память маленькое синеокое озерко – утиную радость, да кучу жесткого камыша, растущего в палисаднике.
Усадьба заброшена, забита, заколочена.
Жизнь теплится только во флигеле – кривоглазом, покосившемся домишке.
Живут в нем отставная прачка и отставной кучер. Живут не просто, а сторожат барское добро.
У прачки от старости стала борода расти, а кучер, подчиняясь более сильной прачкиной индивидуальности, так обабился, что сам себя называет Федорушкой.
Живут строго. Разговаривают мало, и так как оба слышат плохо, то каждый говорит свое. Если что и удается расслышать, то понимается оно туговато, так что уж, конечно, интереснее просто рассказывать про свое, родное, давно пережитое, хорошо понятое и много раз вспомянутое.