Чтение онлайн

— А наши лошади не станут кониной?

Парикмахер оценил чужую шутку и засмеялся.

— Пусть я бы так жил, как будут жить ваши лошади!

Национальная принадлежность мастера не вызывала двояких толкований ни по внешним признакам, ни по манере говорить.

Неясно было, как он попал в центральную губернию Надо сказать, что многомудрое царское правительство еще со времени правления Екатерины делало все, чтобы вырастить из нашего еврейского населения пламенных революционеров.

Их постоянно притесняли, сгоняли с насиженных мест и не давали спокойно жить.

Как это всегда делалось, от Рюрика до наших дней, Сначала мудрые правители создавали проблемы, а потом всех остальных жителей заставляли расхлебывать результаты.

— А как вы попали в Уклеевск, здесь же евреям нельзя жить? — спросил я.

— Не евреям, а иудеям, а я, слава Торе, православный. Думаете, в Витебске, кроме меня некому больше стричь?

— Выкрест?

— Можно сказать и так. Честно говоря, мне что раввин, что поп, большой разницы я не вижу. Или вы думаете, что у Господа Бога есть национальность?

— Не думаю, — засмеялся я.

— Вот и я о том же. У Бога, если он есть, своя жизнь, у человека — своя!

Таких вольных суждений я не слышал даже от троицких либералов. Они больше давили на свободу слова, а не совести.

— И как вам здесь нравится? — спросил я.

— Покажите мне другое место, где хоть немного лучше, и я туда поеду! Если вы спрашиваете о куске хлеба, то он у меня есть. А теперь, молодой человек, посмотрите на себя в зеркало и подумайте, может быть вас все-таки завить?

Ефим после операции над своим лицом неожиданно превратился в молодого, курносого парня. Он посмотрел на себя в зеркало и смущенно ухмыльнулся:

— Нет, мне и так сойдет!

— Тогда садитесь вы, — пригласил меня в кресло парикмахер. — Вас тоже только брить или еще будете стричься?

— Стригите, — согласился я.

— У меня к вам один маленький вопрос, — спросил мастер, залепливая мне мыльной пеной лицо, — где вы собираетесь покупать хлеб, когда у нас его почти не сеют?

— Здесь неподалеку есть имение некоего помещика Моргуна, — ответил я. — Говорят...

Я не успел договорить, потому что у мастера дернулась рука, и он меня порезал.

— Вы хотите купить хлеб у Моргуна, у этого бандита? Вас что, послал к нему смертельный враг? Простите, я вас порезал, не надо было говорить такое мне под руку.

— А почему вы решили, что Моргун бандит?

Парикмахер оказался первым человеком, который при этом имени не впал в транс, а вполне конкретно охарактеризовал его носителя.

— Потому что он и есть бандит! — неожиданно перестав быть забавным цирюльником, с ненавистью сказал он.

— Он вас чем-то обидел?

— Вы, милостивый государь, спрашиваете, обидел ли меня Моргун? Нет, он меня не обидел, он вырвал мое сердце!

— Господи! Что он такое сделал?

— Он похитил и погубил мою старшую дочь! Если бы я только мог, он бы и дня не проходил по этой земле!

— Извините, я не знал, — сказал я, увидев как его выпуклые, с красными прожилками глаза наливаются слезами.

— А вы еще собираетесь торговать с этим человеком! Я не знаю, кто надоумил вас лезть к нему в пасть, Но это был дурной человек! У вас отберут не только деньги, но и жизнь, и поверьте старому еврею, никто не вспомнит, что видел вас! Я ходил в полицию и вы знаете, что мне там сказали?

— Знаю, — ответил я, — то же, что и мне!

— Так вы, таки, не по торговому делу? Ая сразу, как заговорил с вами, подумал, что вы не похожи на коммерсанта. И зачем было этому милому молодому человеку сбривать свою замечательную бороду?! Таки у вас та же беда, что и у меня?

У меня не было никаких оснований подозревать цирюльника в коварстве, к тому же помощник, знающий местные условия, был бы просто неоценим. Поэтому я ответил предельно откровенно:

— Сегодня этот Моргун напал на меня в трактире и увез мою жену и его, — я кивнул на Ефима, — невесту.

Это было не совсем правда, ни моей женой, ни невестой Ефима, Катя и Марьяша не были, но преувеличение не противоречило истине.

— И вы, конечно, хотите напасть на него и отбить своих женщин?

— Не только хотим, но и нападем.

— Молодой человек, у вас что, две жизни, и первую вам совсем не жалко?

— Я думаю, не так страшен черт, как его малюют.

— Этот черт, таки, страшен. Вы знаете, сколько у него опричников?

— Каких еще «опричников»? — удивился я образованности парикмахера.

— Ну, не опричников, так гайдуков, если вам так приятнее их называть. Сорок душ! И все сплошные головорезы!

— Вот с этого момента подробнее, — остановил я эмоциональный всплеск собеседника. — И не размахивайте, пожалуйста, своей бритвой около моего лица!

Парикмахер Семен Михайлович Степаницкий, оставив в покое свою бритву и мою голову, рассказал про Моргуна и его компанию много интересного. Ребята действительно были бичом для целой области. Несколько лет назад Иван Тимофеевич Моргун купил здесь имение, не очень большое и доходное, но позволявшее ему быть завидным женихом и на виду, Жил он как все, не выказывая особых талантов и пороков, чуть не женился на какой-то уездной барышне, как вдруг на него свалилось сразу несколько наследств.

Войдя в их владение, Иван Тимофеевич стал не просто богат, а богат чрезвычайно, затмив своим состоянием всех соседей. И почти в одночасье все в его жизни поменялось. Свадьба с уездной барышней тотчас расстроилась, Моргун вместо женитьбы поехал вояжировать по заграницам, и довольно долго от него не было ни слуху, ни духу. Когда же нелегкая принесла его назад в имение, это был совсем другой человек. Ничего от прежнего, ленивого и романтически настроенного русского барина в нем не осталось. Моргун частью набрал из своих крестьян, частью выписал из других мест Целую роту головорезов и начал куражиться.

Поначалу местное дворянство и начальство пытались призвать его к порядку, но вскоре желающих перечить необузданному дикому барину просто не осталось. Чуть что, его гайдуки нападали на недовольных, Жгли урожай, калечили крестьян. Несколько соседей просто пропали без вести.

По жалобам полиция начинала проводить расследование, но у Ивана Тимофеевича оказались и в губернии и, главное, в столице такие влиятельные защитники, что следствия кончались ничем, а жалобщик или исчезал, или лишался имения.