Чтение онлайн

Вчера, после того громкого ухода Марка, они продолжали играть. На этом настоял Джолион. Никто не хотел провоцировать Джолиона, поэтому все делали вид, будто ничего не произошло. Наверное, поэтому Чад, сидевший слева от Джолиона, сильно проиграл.

До вчерашнего дня он играл неплохо. И вот он вытянул первое трудное задание, которое приписал невезению, черной полосе. Но Игра все еще была на ранних стадиях, теперь, когда задания стали жестче, Чад решил, что все сводится не к одним картам и кубикам. Игра испытывает их стойкость и силу духа, возможно, и саму их природу. Им предстоит открыть в себе нечто неведомое. Интересно, думал Чад, кто еще кроме него об этом догадался.

Он прошел Вифлеемский колледж, а потом колледж Святого Кристофера, где знаменитый английский поэт держал в своей комнате медведя после запрета держать собак. В первую неделю в Оксфорде Чад съездил на автобусную экскурсию, о которой не рассказал друзьям. Они наверняка высмеяли бы его.

Домой он возвращался живописной дорогой вдоль реки, мимо эллингов и лодочных сараев, и думал о предстоящих испытаниях других. Что таится в каждой корзине? Это оставалось тайной для всех. Страх неизвестности во многом определял притягательную силу Игры. Но, конечно, если бы кто-то заранее узнал, что его ждет, игра пошла бы немного быстрее. Особенно Эмилия… если бы Эмилия… Чад почувствовал себя виноватым и решительно прогнал из головы такие мысли. Он стал наблюдать за лодкой-восьмеркой на реке: пары весел слаженно опускались в воду, над водой поднимался пар от дыхания гребцов.

Но мысли об Эмилии не уходили. Чад прекрасно понимал: знай Эмилия о задании для нее, она тут же бросила бы Игру. Если кто-то честно предупредит ее, то совершит добрый поступок. Для нее гораздо лучше знать все заранее, чем столкнуться с заданием, выполнить которое она просто не сможет. Он прикидывает умный ход — почему же он чувствует себя таким виноватым?

Но сначала нужно пережить пятницу. Обо всем остальном он будет беспокоиться потом.

Он вернулся в свое общежитие на том берегу и застал на кухне Митци, она сидела на высоком барном табурете, закинув ногу на ногу. Часы показывали почти пять часов, а она ела кукурузные хлопья с медом из большой миски на коленях. На ней были красные махровые шорты и серая футболка с эмблемой колледжа «Нотр-Дам», за него играл в футбол ее брат. Каким-то образом, несмотря на английскую погоду, ей удавалось сохранять ровный загар — ноги ее имели цвет крепкого чая. К такому чаю Чад пытался себя приучить.

Увидев Чада, Митци очень оживилась и сообщила: представитель ректората только что звонил ей насчет пятницы и попросил передать, что он обо всем договорился, еще спросила:

— Ну, таинственный ты наш, а меня пригласишь послушать?

— Конечно, — ответил Чад, с трудом удержавшись от напоминания: она, так или иначе, должна быть на приеме у ректора.

— Чад, я в восторге! Жду не дождусь пятницы… И знаешь, я так горжусь тобой.

— Спасибо, Митци, — сказал Чад.

Слово «горжусь» в устах Митци показалось ему совершенно неуместным. Но не важно, она все равно милая. Митци в самом деле милая, такая девушка ему понравилась бы. Такая, как она, очень подходит для первой любви.

— А может, когда все закончится, пойдем вместе?.. Конечно, если ты не договорился заранее со своими друзьями-англичанами. Если договорился, я не обижусь… Ты позволишь потом пригласить тебя на ужин? Чад, будем только ты и я. Отметим важное событие. Ну, что скажешь?

— Конечно, Митци, — сказал Чад.

— Будет просто замечательно. — Митци похлопала в ладоши и тоненьким голоском протянула: — Замеча-ательно.

Чад следил, как с ее ложки капает молоко: она поднесла ложку ко рту наподобие микрофона. Капли тонкой струйкой бежали по ее бедру.

XLI(i).В полдень, перед выходом из квартиры, я оставляю Дэ букет гербер и короткую записку. Борода ужасно чешется уже несколько дней. По-моему, пора бриться. И стричься.

Ладно, только между нами, дорогие читатели, вот вам правда. Мне очень хочется хорошо выглядеть ради Дэ. Только, пожалуйста, никому ни слова. Сейчас я не могу ни о чем думать, кроме Дэ. Дэ. Дэ. Дэ.

Щелк-щелк-щелк — и вот уже на полу парикмахерской столько волос, что можно набить большую подушку. Потом борода — сначала щелканье ножниц, потом скрежет бритвы. Так хорошо, как сейчас, я не выглядел уже много лет. Правда, я не очень-то люблю вертеться перед зеркалом и любоваться своим отражением. Возвращаюсь домой и нахожу письмо от Дэ.

XLI(ii).Джолион, спасибо за цветы и очень милую записку. Ты такой славный, и я по-настоящему рада твоему возвращению в мою жизнь. И спасибо, что согласился с моими правилами, то есть, прошу прощения, с ОБЩЕЙ СХЕМОЙ.

Переписываю письмо уже в третий раз. Первые два варианта оказались дурацкими и робкими, ничего не получилось. Сейчас я решила сказать тебе правду, только правду и ничего, кроме правды. Не сомневаюсь, ты гадаешь, почему я оказалась в Нью-Йорке… Делаю глубокий вдох.

Последние четырнадцать лет, иногда целыми днями напролет, я что-то писала. Писала и переписывала, рвала написанное, начинала снова. Мучила себя, мучила окружающих. Четырнадцать долгих, бесплодных лет.

Чем же еще могла я заниматься, если не писать? Я выросла на книгах, Джолион, меня воспитали классики, как Маугли — волки. Учти, я не слишком горюю над своей судьбой сиротки Энни, но считаю нужным кое-что объяснить.

В детстве, лет в двенадцать, я фантазировала, что моя мать — Джейн Остин, а отец — Чарлз Диккенс. Только они были постоянными величинами в моей жизни, только им я дарила свою безусловную любовь. Остин и Диккенс рассказывали мне сказки перед сном, смешили, учили жить. Потом у меня появились три сестры: Анна, Шарлотта и Эмили. Они стали моей семьей, они не были способны ни на какое зло. Я любила их безусловно, как любят близких просто за то, что они — родственники, хотя родственники бывают разные. Я подрастала и начала обзаводиться другими замечательными родственниками — дядями и тетями. Грин, Набоков, Вулф, Апдайк. Каждый приходил ко мне с необыкновенными историями из далеких миров. И они тоже вызвали мою любовь, мое обожание. Таких отличных родственников я выбрала себе сама, а не наоборот. Я читала, читала… и любила.

Наверное, я пишу потому, что хочу заслужить такую же любовь, какую испытывала в детстве: высшую и безусловную преданность к другому человеческому существу. И о чем еще могла бы я писать, как не об Игре? Совсем как ты, Джолион. Что нам еще остается? Я пыталась излагать историю прямо, потом криво, задом наперед и окольными путями. Сначала подражала Диккенсу, потом Джейн Остин. Пробовала подражать Грину и Набокову. Я даже пыталась быть самой собой. Потом попробовала стать тобой. А потом Чадом. Но всякий раз у меня ничего не выходило. А почему? Кажется, дело в том, что я так и не поняла до конца, в чем суть нашей истории. Ведь суть — не в зависти, злобе или презрении. И даже не в ненависти. С самого начала наша история была историей любви. Да, в рассказе об Игре развиваются несколько любовных линий. Безусловно, все мы по-своему любили друг друга. Но центром, сердцевиной всего была история одной любви. Любви Джолиона и Чада. Кстати, ваших отношений я так и не постигла. Я не в силах понять интересной, сложной, плохо изученной, таинственной, невысказанной и ядовитой любви между мужчинами.

Как сильно ошибался Марк! Конечно, тебе было не наплевать на мнение Чада. Тебе было даже слишком не наплевать (извини, Джолион, я приехала сюда, в Нью-Йорк, вовсе не для обвинений тебя).

Итак, я писала, писала и терпела поражение за поражением. И как же я все-таки выживала в те бесплодные года? Начнем так: у меня были мужчины. Мужчины окружали меня всегда. Не художники и не писатели, а банкиры и бизнесмены, бухгалтеры и бармены (кстати, ты заметил, что все они на «б», как бабуины и бегемоты, как буйволы и бараны?). Одного из них я даже любила, он первый и единственный, кто меня бросил. Бухгалтер с душой поэта.