Чтение онлайн

Егорка проводил взглядом фигуристую дамочку. Семьянин, а в сторону посматривает.

Я скис окончательно. Действительно, ведь, не их это джип.

– Надо Толика попросить… Он за пару дней справится. Он нам уже помогал.

– Какого Толика?

– Вялого. Какого же еще? Не Чубайса же…

– А причем здесь Вялый? И потом, он же здесь уже не живет… Я его года два не видел. Думал, переехал.

– Правильно, не живет,– подтвердил Егорка, поставив под скамейку пустую бутылку,– но не переехал. Он теперь в Интернете обитает. Пошли, озадачим его.

– Прямо сейчас?

– А чего оттягивать? Пока настрой есть,– Глазунов решительно поднялся.

Вялый, или Анатолий Завьялов, учился с Егоркой в одном классе и тоже жил в нашем дворе. В детстве мы дразнили его Завялым, потом просто Вялым. После школы он поступил в университет, увлекся информатикой. Закосил от армии по какой-то болячке. «Ботаник», одним словом. Жил он с бабкой, родители разбились лет пять назад, когда возвращались с дачи. Я действительно не видел Толика два последних года и считал, что он переехал в другой район. Женился там, или еще что. Иначе б мы должны были хоть раз, но встретиться.

– У тебя деньги есть? – Егорка задал хороший вопрос.

– Сотня. Бензиновая. В смысле, казенная.

– Казна подождет. Пузырь надо купить. Лучше коньяка.

– Не хватит. В нашем гастрономе дешевле ста пятидесяти нет.

– А на фиг нам гастроном? Пошли.

Егорка направился в соседний двор. Через пять минут мы стояли у бронированной подвальной двери, украшенной грозной табличкой: «Не входить! Опасно! Проводятся испытания!» Табличку дополнял портрет Чубайса, дабы у посторонних не возникало никаких вопросов, что там испытывают. Чубайса испытывают. Электричеством…

Глазунов замысловато и громко постучал в дверь. Я бы не повторил такой стук при всем желании. Спустя несколько мгновений лязгнули запоры, и дверь тяжело пошла вперед.

– Здрасте, Егор Михайлович…

Бородатая физиономия с угристой кожей сияла чистой младенческой улыбкой.

– Привет. Коньяк есть?

– Обижаете!.. Дагестан, «Хенесси», «Реми Мартен»…

– Давай «Хенесси».

– Момент… Вам в коробке или так?

– В коробке.

Физиономия исчезла. В дверную щель я заметил стол с батареей пустых разномастных бутылок и пару умелых волосатых рук, ловко протирающих их губкой.

– У них нормальный коньяк,– не дожидаясь моего вопроса, пояснил Егорка,– не бодяжный. Вернее, бодяжный, но качественный. Мы всем отделом здесь затариваемся, никто еще не умер. А чего переплачивать? Ты, кстати, тоже можешь. Пароль, главное, запомни.

Егор повторил стук. Я попытался запомнить.

Тут же высунулась физиономия.

– Бегу, бегу… Пожалуйста.

Руки протянули нам фирменную коробку из-под «Хенесси». Глазунов кивнул мне, и я отдал прыщавому виноделу сотню.

– Секунду… Сдача.

Винодел вернул мне полтинник. Неплохо, однако…

– Заходите, всегда рады!..

– Пока…

Дверь закрылась, строгий Чубайс посмотрел на меня с укоризной.

– Ты знаешь, сколько стоит настоящий «Хенесси»?– спросил я.

– Тысячи две. Не волнуйся, этот не хуже,– Глазунов кивнул на коробку.– Найдешь хоть одно отличие, я подарю тебе свой ствол. Ребята коньяки в аэропорт поставляют, в дьюти-фри и в кабаки центровые. Никаких проблем… Скоро миллионерами станут, из подвала на Невский переедут…

Вялый обитал на втором этаже, в угловой парадной. Когда после третьего звонка он наконец открыл дверь, наши интеллигентные носы подверглись массированному обстрелу бронебойного зловония, которое не снилось даже самому загаженному вокзальному сортиру.

Самого Толика я ни за что бы не узнал, встреть его на улице. Когда я видел его в последний раз, он весил примерно семьдесят кило при росте метр семьдесят. Сейчас его фигура представляла собой шарообразный кусок студня, из которого торчали ручки-окорока. Овал лица превратился в круг, обрамленный трехнедельной бородой. Длинные засаленные волосы лоснились при свете коридорной лампочки.

Гардероб тоже радовал изысканным стилем. Черная маечка, едва доходившая до утонувшего в складках жира пупа. Брезентовые шорты, усеянные пятнами от соуса. Шлепанцы с оторванными хлястиками. Маечка, судя по всему, когда-то была белой.

Вялый настороженно стрельнул красными слезящимися глазами-щелками:

– Вам кого?..

– Тебя, блин! Чучело! – скривился в улыбке Егорка.– Ну ты и раздобрел!

– Простите, а кто вы такие?

– Вялый, у тебя Интернет совсем память отшиб? Выйди из матрицы! – Глазунов пощелкал пальцами у расплывчатого лица одноклассника.– Я это! Смерть твоя! Виртуальная! Ха-ха-ха!..

Завьялов вздрогнул и тут же раскрыл объятия.

– Му-жи-ки… Егорка, Темыч!.. Извиняйте… Процессор завис,– Вялый постучал ладонью по лбу,– глюканул. Не обращайте внимания. Сейчас перегружусь. Заходите.

Егоркин одноклассник пододвинулся, пропуская нас.

– У меня бардачок небольшой… Спама 1 многовато. Валяйте в комнату.

Насчет «бардачка» хозяин поскромничал. Мы прошли по годами (веками!) не мытому коридору, заваленному коробками из-под пиццы, пустыми лимонадными и пивными банками, белыми куриными костями и черт знает чем. На конкурсе самого загаженного жилища Вялый переплюнул бы негров Зимбабве, ночующих в картонных коробках возле мусорных свалок. Точнее, он переплюнул бы и сами свалки.

Комната недалеко ушла от коридора. Те же коробки, бутылки, россыпи пустых сигаретных пачек, сантиметровый слой пыли (хоть картошку сажай!) и прочие составляющие «небольшого бардачка». Из мебели – незаправленная тахта с бельем того же цвета, что и майка, пара стульев, старый сервант с посудой и стол со светящимся на нем монитором. Перед столом – ведро, прикрытое крышкой. Шторы опущены и, похоже, никогда не поднимались. Вместо солнца настольная лампа с черным (бывшим белым) абажуром.

– Ты бы подмел, что ли…– посоветовал Глазунов, выбирая место, куда можно безопасно присесть.

Подмести… Здесь бригада профессиональных мойщиков за неделю надорвется. Проще взорвать и построить новую хату.

– Да все руки не доходят,– чуть смущенно улыбнулся Толик.– Присаживайтесь.

Он завернул простыню с края тахты. Мы осторожно сели. Зловоние усилилось. Его источник, скорее всего, скрывался в ведре.

– Бабка-то где? – морща нос, спросил Глазунов.

– Так на даче… В Синявино. Она там круглый год живет. Сюда и не приезжает.

– Оно и видно. Ты уверен, что она жива?