Чтение онлайн

Чем ближе они подходили к церкви, тем больше людей присоединялось к ним: одни уже на дороге ожидали их с псалтырями в руках, другие спускались с узких горных тропинок и, образуя настоящую процессию, входили в деревню.

Почти к самой церкви примыкал трактир (эти заведения всегда были как-то связаны друг с другом и делили все радости и горе пополам). Там сделали остановку, перепеленали ребенка, и муж роженицы, несмотря на уговоры не делать этого, заказал еды. Ему говорили, что это ни к чему, поскольку все только что наелись и не в силах ни есть, ни пить. Тем не менее, когда подали вино, пили все, а больше всех — та девушка; она, верно, думала, что должна пить вино, если ей предлагают, а такое случается не так часто. Только крестная и в рот брать не стала, несмотря ни на какие уговоры, которым, казалось, не будет конца, пока хозяйка не сказала, что незачем ее принуждать, что девушка и без того уже сидит бледная и что ей больше пригодились бы капли Гофмана, [2] чем вино. Но капель крестная тоже не хотела и лишь с трудом выпила стакан простой воды, однако, в конце концов, ей капнули несколько капель из флакончика на носовой платок. Крестную мучил жуткий страх, но она старалась не выдать себя. Ей никто ведь не сказал, каким именем нарекут ребенка, а крестная, как это принято, должна шепнуть это имя на ухо священнику в момент передачи ему ребенка, так как тот легко мог перепутать записанное имя, когда приходилось крестить сразу нескольких детей.

Торопясь уладить многие необходимые в таких случаях дела и боясь опоздать, ей забыли сообщить имя ребенка, а спрашивать о нем ей строго-настрого запретила сестра отца кума, если она не хочет причинить ребенку вред: ведь если крестная мать спросит имя ребенка, он на всю жизнь останется любопытным.

Так что она не знала имени и не могла о нем спросить, и, если пастор вдруг забудет его и громко и прилюдно спросит о нем или же по ошибке наречет мальчика девичьим именем, как будут смеяться люди, и позора не оберешься до конца жизни. Чем дальше, тем ужаснее казалось ей все это; у крепкой, здоровой девушки дрожали ноги, как тростинки на ветру, и с бледного лица градом катился пот.

Но вот хозяйка велела им собираться, если они не хотят ссоры с пастором; крестной же она сказала:

— Ну, а тебе, девочка, этого не вынести: ты и так бледна как полотно.

Та ответила, что все это от быстрой ходьбы и что на свежем воздухе ей станет лучше. Но лучше ей не становилось, и все люди в церкви казались ей какими-то черными, а тут еще и ребенок поднял крик и с каждой минутой кричал все отчаяннее. Бедная крестная стала укачивать его на руках и делала это все энергичнее по мере того, как крик усиливался. В груди у нее стало тесно, и всем было слышно ее тяжелое дыхание. Чем выше вздымалась ее грудь, тем выше взлетал ребенок в ее руках, а чем выше он взлетал, тем сильнее орал, и чем сильнее был крик, тем громче читал молитвы пастор. Звуки просто барабанили в потолок, и крестная уже не соображала, где она находится; вокруг нее все шумело и бурлило, подобно морскому прибою, и церковь плясала у нее перед глазами. Наконец священник произнес «аминь!», и теперь приближался миг, когда должно было решиться, стать ли ей посмешищем для своих детей и внуков; теперь она должна распеленать ребенка, передать его пастору и произнести ему имя в правое ухо. Дрожа всем телом, распеленала она младенца, протянула его пастору, а тот, не глядя на нее, принял его, не стал ее ни о чем спрашивать, а просто обмакнул руку в воду, окропил ею лоб внезапно умолкшего ребенка и окрестил его не каким-нибудь мальчишечьим или девчоночьим именем, а Хансом Ули, подлинным, неподдельным Хансом Ули.

У крестной на душе было так, словно с ее сердца не просто свалился обломок эмментальской горы, а солнце, луна и все звезды и словно ее из раскаленной печи посадили в прохладную ванну; и все же в течение всей проповеди у нее еще дрожали руки и ноги. Пастор читал проповедь — по-настоящему проникновенно и красиво — о том, что жизнь человека должна быть не чем иным, как многотрудной дорогой; но подлинного благоговения крестная не испытала, и, когда возвращалась, она уже позабыла проповедь и не могла дождаться момента, когда ей можно будет рассказать о своих тайных страхах и о том, почему она была так бледна. Все долго смеялись над ней и шутили по поводу «любопытства» и связанных с этим женских страхах, которые, тем не менее, передавались из поколения в поколение, несмотря на полную их беспочвенность.

Общее внимание вскоре привлекли поля отменного овса с вкраплениями льна, буйно произраставшие на лугах и пашнях, и волнение улеглось. Незачем уже было спешить, можно было позволить себе останавливаться почаще. Тепло стоявшего высоко в небе майского солнца всех разморило, и, когда вернулись домой, никто не стал заставлять себя упрашивать выпить стакан холодного вина. Затем, пока на кухне совершались лихорадочные приготовления и громко трещали поленья в очаге, все расселись перед домом. Повитуха пылала, как огонь. Еще до одиннадцати часов позвали к столу, но сначала только прислугу, и щедро ее накормили, радуясь тому, что хотя бы от них, то есть от работников, уже избавились.

Разговор сидящих перед домом нельзя было назвать оживленным, однако он и не прекращался совсем. До еды мысли желудка мешают мыслям души, хоть в этом и не отдают себе отчета многие люди и скрывают свое внутреннее состояние за неторопливыми речами о вещах безразличных. Уже было за полдень, когда появилась повитуха с горящим лицом, все еще в белом переднике, и передала долгожданную весть о том, что можно идти есть. Но большинство из приглашенных еще отсутствовало, и посланные за ними гонцы, как слуги в Евангелии, подробно сообщили им обо всем. Прийти хотели все, но только не к назначенному времени: один был занят с рабочими, другой сам ожидал гостей, третьему еще куда-то было нужно — все говорили, что не стоит их дожидаться, лучше садиться за стол. Вскоре решили последовать этому совету: если каждого ждать, — дело затянется до поздней ночи. Правда, повитуха все же пробурчала, что нет ничего более глупого, чем это ожидание, поскольку в душе каждый хотел бы быть здесь, и чем скорее, тем лучше, но никто не хочет себя выдать. Поэтому приходится постоянно разогревать пищу и неизвестно до какого времени.

Но, даже последовав совету относительно отсутствующих, все равно не могли разобраться с присутствующими: хлопот был полон рот с их приглашением в комнату и с рассаживанием, так как никто не хотел быть первым то в одном, то в другом. И когда все, наконец, сели к столу, был подан суп, замечательный мясной суп, приправленный специями и подкрашенный шафраном, такой густой, что ложка стояла в бульоне, да к тому же с прекрасным белым хлебом, нарезанным бабушкой. Тут все обнажили головы и сложили руки в молитве, и долго молился каждый про себя Подателю всех благ. Лишь затем неторопливо брали оловянные ложки, вытирали их о тонкую красивую скатерть и приступали к супу. Отовсюду доносились пожелания: «Был бы каждый день такой суп, тогда и желать бы было нечего!»

Когда суп был съеден, снова вытерли ложки о скатерть, и каждый отрезал кусок от поданной на стол халы, наблюдая за тем, как вносились закуски к шафранному бульону: закуски из мозгов, из баранины, из печенки. Когда и с этим постепенно расправились, была подана выложенная в миски высокими горками говядина, свежая и вяленая — на любой вкус; были и сухие бобы и каннебирны, [3] а к ним — большие куски корейки и великолепная вырезка из трехсоткилограммовой свиньи, бело-розовая и удивительно сочная. Все это чередовалось очень неспешно, и, когда приходил новый гость, для него все повторялось заново, начиная с супа, и никому не было отказано в каком-либо блюде. Все это время муж роженицы, Бенц, исправно наливал из белой бутыли, которая вмещала целую меру и была богато украшена гербами и изречениями. Там, куда не дотягивались его руки, назначал он кравчего и настойчиво уговаривал выпить, частенько приговаривая: «Пейте, не жалейте вина, на то оно и существует, чтоб его пили!» И когда повитуха вносила очередное блюдо, он тянулся к ней со своим стаканом, да и остальные поступали так же, так что если бы она все это аккуратно выпивала, то вскоре вряд ли смогла бы вернуться на кухню.

Над молодым крестным отцом подшучивали, что он плохо уговаривает пить юную крестную: если он не разберется получше в вопросе, что вредно и что полезно для здоровья, он никогда не женится.

— О, Ханс Ули ни за кем бегать не станет, — сказала, наконец, крестная. — У холостых парней сегодня в голове все, что угодно, только не женитьба, а некоторые вообще не хотят жениться.

— Э! — сказал Ханс Ули. — Мне всегда казалось, что из таких ветрогонок, как сегодняшние девушки, выходят слишком дорогие жены; многие считают, что настоящей женщине не нужно ничего, кроме косыночки из синего шелка на голову, перчаток летом и вышитых туфелек зимой. Если у кого-то пропадет корова из хлева, то это, конечно, неприятность, но еще не все потеряно; а если имеешь жену, которая тебя лишит и дома, и имущества, то как бы там ни было, ее не выгоняют на улицу. Поэтому полезнее думать не о женитьбе, а о кое-каких других вещах, и пусть девушки остаются девушками.

— Да, да, ты прав, — сказал старый кум, неказистый, низкорослый человечишко в коротковатой одежде, которого, однако, очень уважали и называли «кузен», потому что, не имея детей, он зато имел хутор и сто тысяч швейцарских франков от аренды. — Да, ты прав, — повторил он, — с бабьем иначе и не бывает. Я не хочу этим сказать, что настоящие хозяйки вообще не встречаются, но слишком уж это редкая порода. У них в голове вечно одни глупости и причуды, наряжаются они, как павлины, жеманничают, как аисты, а если какой-нибудь приходится полдня поработать, то три дня потом у нее болит голова и четыре дня она лежит в постели, прежде чем придет в себя. Когда я еще ухаживал за своей старухой, все было по-другому, и можно было не бояться, что вместо настоящей матери приведешь в дом домашнего шута или домашнего дьявола.

— Хе-хе, кум Ули, — сказала крестная, которая уже давно была не прочь поговорить, однако ей никак не удавалось вставить словечко, — можно подумать, что только в твои времена встречались настоящие крестьянские дочери. Ты их просто не знаешь и больше не обращаешь внимания на хороших девушек, как и все пожилые люди. Однако их не меньше, чем в то время, когда твоя старуха была молодой. Я не хочу хвастаться, но мой отец уже не раз говорил мне, что если я и дальше буду так стараться, то стану справляться не хуже покойной матери, а она была женщиной известной. Таких откормленных свиней, как в этом году, мой отец никогда не возил на рынок. Мясник иногда говорил ему, что хотел бы посмотреть на девушку, которая таких откармливает. А на сегодняшних парней нельзя не пожаловаться: курить табак, сидеть в харчевне, носить белые шляпы набекрень и по-дурацки пялиться на всех, волочиться за каждой уличной девкой и сводницей — это они могут, но когда кому-нибудь из них приходится подоить корову или поле вспахать, то тут он весь и вышел, и если ему случится держать в руках топор, то он обращается с ним, как барин или стряпчий. Я уже много раз говорила открыто, что не хочу никакого мужа, а если и выйду замуж, то я уж знаю, как вести себя с ним. Поэтому если кто-то и выдает себя за настоящего крестьянина, то это еще не значит, что он станет хорошим мужем.