Чтение онлайн

Впрочем, свободное толкование догматов ислама могло стоить монахам жизни. Например, шейха Хусайна ибн Мансура ал-Халладжа, основателя одного из братств, жившего в Багдаде в X веке, били плетьми, распинали на кресте, затем обезглавили, тело сожгли и пепел бросили в реку с минарета. Другой знаменитый проповедник суфизма Съеча Сити Дженар, живший в XV веке, много лет провел в тюрьме и в конце концов тоже был казнен…

Гладкие каменные плиты во внутреннем дворике Тахталы-Джами (мечети с деревянным полом. – А. Б.) еще хранили тепло жаркого крымского полдня. Но тисовые и буковые деревья, обрамлявшие двор и небольшой водоем с фонтаном для ритуальных омовений, уже отбросили длинные тени на землю. Служки из мечети подметали плиты вениками, расстилали на них ковры и раскладывали подушки, образуя во дворе ровный правильный круг.

Русские путешественники, ведомые Энвером, пришли на «хадарат» в числе первых.

Само собой разумеется, одежда их оставалась восточной: Анастасия – в белой накидке «фериджи», ее охрана – князь Мещерский, сержант Чернозуб и капрал Ермилов – в кафтанах, но теперь – вооруженные саблями. Молодой дервиш сразу представил гостей шейху тариката мавлавийа Ходже-Ахмаду. Глава братства сказал русской женщине несколько приветственных слов и протянул руку для поцелуя.

Это был знак особого благорасположения. Аржанова, наклонившись, слегка коснулась губами сухой, морщинистой ладони почтенного старца. Худой и невысокий Ходжа-Ахмад носил одежду, одинаковую с другими монахами, но серовато-беловатый балахон его дополнял не простой колпак, а с навернутой на него белой чалмой, обозначающей, что ее обладатель совершил паломничество в Мекку. Анастасия передала ему два мешочка с монетами и поблагодарила за высокую честь, ныне ей оказанную.

– Давно ли, дочь моя, ты перешла в нашу веру? – спросил шейх.

– Полтора года назад.

– Срок небольшой. Но на нашем языке ты говоришь довольно гладко.

– Думаю, Аллах помогает мне.

– Сегодня ты увидишь, как Его благодать снисходит на посвященных.

– С трепетом в сердце буду ждать этого чуда.

– Место для тебя и твоих слуг готово. Садись вон там, под деревом, – старец указал на раскидистый бук, что рос почти у самого водоема. – Вам подадут кофе, выпей чашку сразу и до дна…

В качестве накиба-ал-меджлиса, или распорядителя собрания, выступал уже знакомый Анастасии Юсуф-эфенди. Он встречал каждого гостя и усаживал его на подушку возле круга. Собралось человек двадцать пять. Кроме Аржановой, женщин не было. Да и она находилась достаточно далеко от мужчин и в общей с ними молитве принимать участия не могла.

Наконец, Ходжа-Ахмад вышел на середину круга и сел на подушку, положенную там. Мгновенно установилась полная тишина. Шейх дал знак Юсуфу-эфенди. Тот негромко, но медленно и отчетливо стал читать наизусть фрагмент из древнего сборника хадисов «Муснад», трактующий об отношении Бога к людям:

– Ничего из того, что сделает Мой слуга для приближения ко Мне, не дойдет до Меня скорее, чем исполнение им долга, мною предписанного. Мой слуга приблизится ко Мне, творя и другие дела, показывающие его преданность ко Мне, и тогда Я возлюблю его. Я стану ухом, которым он слышит, глазом, которым он видит, рукой его, удар наносящей, ногой его, ступающей по земле…

Пока накиб-ал-меджлис говорил, служки разносили маленькие металлические чашечки с горячим кофе. Участники собрания выпивали его одним глотком. Аржанова поступила так же, и скоро почувствовала, что напиток оказывает на нее какое-то странное воздействие: сердце забилось сильнее, дыхание участилось, а в голове как будто просветлело. Она оглянулась на Мещерского, сидевшего на подушке справа от нее. Похоже, и он испытывал нечто подобное.

Однако «зикр» только начинался.

После чтения хадиса Ходжа-Ахмад громко продекламировал первую часть шахады: «Ла-иллаха-илла-л-лаху» – «Нет никакого божества, кроме Бога». Присутствующие хором повторили ее вместе с главой братства двадцать раз. Их голоса ритмичным эхом перекатывались во дворе мечети, создавая своеобразную звуковую волну.

– Хува, хува, хува, Аллах! – провозгласил шейх, вставая с места.

– Хува, Аллах, хува! – отозвались участники «зикра», тоже поднимаясь с подушек.

– Хува, Аллах, хай ва даим! – трижды повторил шейх.

– Йа азиз, йа азиз! [25] – трижды ответили ему молящиеся.

Затем раздались резкие, пронзительные звуки турецкой флейты и словно бы оттеняющие их равномерные удары барабана. На пустое пространство круга вышли шесть суфиев. Энвер находился в их числе. Они приняли особую молитвенную позу: ладонь правой руки обратили к небу, ладонь левой руки – к земле, отставили в сторону левую ногу, чтобы отталкиваться ею и поворачиваться на правой ноге.

– Ла-иллаха-илла-л-лаху-ва Мухаммаддун расулу-л-лахи! – голос шейха сделался подобным грому, когда он впервые произнес всю шахаду – исповедание веры – полностью.

Новый удар барабана заставил Аржанову вздрогнуть и обратить взор на дервишей в центре круга. Закрыв глаза, они начали свой мистический танец. Каждый из них кружился вокруг собственной оси. Вместе с этим они двигались один за другим, сохраняя точную дистанцию, по кругу. Они изображали ход планет вокруг Бога. Их серовато-беловатые балахоны стали приподниматься и как бы раздуваться под действием центробежной силы, напоминая большие распускающиеся цветы. Двойное вращение все убыстрялось. Барабан и флейты задавали ему темп и оглушали всех: тех, кто танцевал, и тех, кто безотрывно наблюдал этот танец.

Перед глазами Анастасии возникали какие-то неясные тени. Яркий свет сменяла темнота. Это было и радостно, и страшно. Она чувствовала такую легкость во всем теле, что хотела броситься вперед и присоединиться к танцующим, чтобы дать выход невероятным ощущениям, переполняющим сейчас ее сердце. Но следовало держать себя в руках. Бешеным усилием воли Аржанова перевела взгляд от дервишей, кружившихся в центре круга, на других участников «зикра», теснившихся по краям его.

Это лицо она узнала бы из тысячи лиц. Глаза – темно-карие, почти черные, как дно колодца, нос – с небольшой горбинкой, чуть выступающие скулы, худые щеки, черные жидкие усы, не прикрывающие злой складки узких губ, черная бородка, обрамляющая подбородок и щеки. Как все тут, он следил за дервишами, и взгляд его, скорее, казался опустошенным, чем задумчивым.

– Казы-Гирей! – воскликнула молодая женщина.

– Наконец-то вы тоже заметили нашего старого крымского знакомого, – тихо произнес князь Мещерский, наклонившись к ней. – Каюсь, и я увидел его не сразу. Даже не знаю, когда он появился. Но, видимо, в начале этого бесконечного танца…

Адъютант светлейшего выразился абсолютно точно: представление о времени они утратили. Давно или недавно начали кружиться, как заводные, эти люди в развевающихся балахонах? Давно или недавно они сами зашли во двор мечети, чтобы увидеть тех, на кого снисходит Божья благодать?

Прохладные тени на каменных плитах, неподвижные кроны деревьев, точно вырезанные из зеленой бумаги, вода, падающая из фонтана в мраморную чашу бассейна – немало по-настоящему реального, поддающегося осязанию, рассматриванию, осмыслению было в таинственной восточной картине под названием «зикр». Но самой реальной ее деталью для Аржановой теперь являлся Казы-Гирей, который, сложив руки на животе, стоял на краю пестрого, пушистого ковра и, по-видимому, чувствовал себя в полной безопасности.