Чтение онлайн

Словно желая убедиться, что ей не солгали, Сысоева стремительно вышвыривала из нее один пакет за другим. Она походила на капитана корабля, спешно избавляющегося от лишнего груза в трюме.

Добравшись до обледеневшей стенки, Нина обернулась.

– Нету!

Только теперь всем бросилась в глаза ее чрезвычайная бледность.

– Нету! – отчаянно прошептала Сысоева и рухнула на стул.

Окружающие забеспокоились.

– Ниночка!

– Нинк, ты чего это, а?

– Дрожжи! – простонала Нина. – Воды!

Ей мигом поднесли воды и встревоженно столпились вокруг.

– Что у тебя, сердце? – волновался Петруша. – Где болит, покажи?

– Нинк, выпить, может?

– Нина, вам врача вызвать?

Сысоева осушила стакан.

Сысоева подняла на брата тяжелый взгляд.

Сысоева ухватилась за край стола и выпрямилась. Глаза ее метали такие молнии, что Бабкин понял: эскулап будет лишним в их теплой компании.

– Вы! – Голос ее наконец-то набрал силу. – Кретины! Идиоты! Олухи! Недоумки! Придурки! Болваны вы безмозглые! Господи, за что ж ты мне послал этих чурбанов!

Илюшин уважительно покивал. Сысоева явно разархивировала свой давно не использовавшийся запас ругательств и не собиралась останавливаться.

– Брёвна вы с глазами! Остолопы египетские!

– А я и не знал, что дрожжи – это такая большая ценность в провинции, – простодушно заметил Илюшин.

На этот раз даже Бабкин не смог понять, издевается Макар или серьезен. Что уж говорить об остальных. Нина испепелила Илюшина взглядом и с трудом перевела дыхание:

– Там, в дрожжах…

Она снова налила воды и залпом выпила второй стакан. Пока Сысоева жадно глотала воду под недоуменными взглядами брата и мужа, Илюшин постепенно менялся в лице. Сперва лишь тень прозрения скользнула по нему, догадка сменилась уверенностью, уверенность – выражением завороженного счастливого ожидания, как у ребенка, которому вот-вот преподнесут долгожданный подарок.

– Убить бы тебя, негодяя, – сказала Сысоева с тоской. – Быстро сообразил, да, подлец?

– То есть это правда? – спросил Илюшин, улыбаясь так, словно не веря нечаянной радости. – Слушайте, я про такое только в книгах читал!

– Про что читал, про что? – влез Гриша.

– Ниночка, я в самом деле никак не соображу… – бормотал Петруша.

– Пусть он вам скажет, – махнула рукой Нина и утерла передником крупные капли пота со лба.

Все уставились на Илюшина. Включая Бабкина, потому что он понимал, о чем идет речь, не больше, чем если бы при нем начали изъясняться на фарси.

– Э-гхм! – Макар откашлялся и придал своей мальчишеской физиономии солидное выражение. – В общем, если я правильно понимаю, мы имеем дело с традиционной для многих жителей России формой сокрытия материальных ценностей.

Повисла пауза.

– Че-во? – озвучил наконец общее мнение Григорий.

– Вызванной страхом кражи, а также недоверием к банковской системе, – уточнил Макар. – Нина, я прав?

– Дважды вклады теряли, – устало откликнулась она. – Сколько ж можно-то.

На лицах троих мужчин медленно стало проявляться понимание. Первым нарушил тишину Бабкин.

– Вы что, спрятали деньги в коробку с дрожжами? – недоверчиво спросил он.

Сысоева нашла в себе силы саркастично улыбнуться.

– И была уверена, что славное местечко выбрала!

Когда смысл сказанного дошел до всех окончательно, Петруша последовательно стал серым, белым, а затем нежно-лиловым, как молодая ветка сирени. Григорий застрял в промежуточной стадии: просто побелел. Бабкин уважительно крякнул.

– Д-деньги? – пролепетал, заикаясь, Петруша. – В-все?

Сысоева кивнула.

– Все, что нажито непосильным трудом, – прокомментировал Илюшин. – Три портсигара отечественных! Куртка замшевая – три! Все ухнуло в соседский клозет и было проглочено темной пучиной.

– Д-д-достать! – взвыл несчастный Петруша. – В-в-выловить!

– Как ты их выловишь, когда они утонули, – простонал Гриша.

– П-п-почему утонули? Картонка же!

– Мясо! – напомнил побелевший Григорий. – Примороженное!

Бабкин благоговейно молчал, склонив голову перед трагедией рода Сысоевых. Вот так цепочка невинных с виду обстоятельств приводит к беде. Не примерз бы кусок мяса к дрожжам, пачка не утонула бы. Не убила бы Рита старушку, Григорий успел бы развернуть пачку.

Зато Илюшин не испытывал ни малейшего трепета. Ситуация его забавляла, и он этого не скрывал.

– Редко когда увидишь такое точное воплощение пословицы «не рой другому яму». Даже яма наличествует.

Петруша обессиленно прижал ладонь к глазам. Григорий метался по кухне, словно очень толстый раненый кот, и издавал нечленораздельные звуки.

– Замолчал бы ты, говорливый, – попросила Нина Макара. Она пришла в себя и озабоченно рыскала по ящикам. «Сигареты ищет», – догадался Бабкин. – Без тебя тошно!

– А со мной весело! – заверил Илюшин. – Разве вас не восхищает этот символ бессмысленности накоплений? Все тщета. Прах к праху, пепел к пеплу.

Григорий дошел до холодильника, покачнулся и прислонился к нему лбом.

Нина уставилась на Макара особым выталкивающим взглядом, используемым некоторыми хозяйками для навязчивых гостей.

Илюшин выразительной просьбе не внял.

– Ушел бы ты, а? – страдальчески попросила Сысоева.

– Как же я уйду, когда у меня вечер сплошных открытий? Например, я только что понял смысл выражения «работать на унитаз».

Нина свирепо хлопнула последним ящиком. Внутри жалобно взвизгнули вилки.

Бабкин молча достал из кармана пачку, которую всегда носил с собой, хотя давно бросил курить, и протянул ей. Женщина затянулась и облегченно прикрыла глаза.

– Мясо, – бормотал сиреневый Петруша, осоловело глядя перед собой. – Мясо…

Сделав три глубоких затяжки, Нина открыла глаза и сочувственно посмотрела на Сергея.

– Как ты с ним работаешь-то, бедный? – она кивнула на Илюшина.

– Три пачки в день уходит, – скупо пожаловался Бабкин. – И без этого никуда, – он выразительно щелкнул себя по горлу.

– Понимаю. А сбежать?

Горькая усмешка тронула губы Сергея. «От такого разве сбежишь», – говорила она.

– Тоже верно, – вздохнула Нина Борисовна. – Эх и тяжко ж тебе приходится. Жена-то есть?

– Имеется.

– Значит, утешить есть кому. И то ладно.

Петруша покачивался на табуретке, обхватив голову руками, и что-то бормотал. Гриша отклеился от холодильника. Он смотрел на часы расширенными глазами и, кажется, пытался усилием мысли повернуть время вспять.

– Четыре года накоплений в чужой сортир спустили, – сказала Нина, не жалуясь, а констатируя факт. – Одна радость: Кожемякин не догадывается. Эх, и хохотал бы он сейчас, ирод.