Чтение онлайн

Глядя на правозащитника, Борис поморщился. В своё время тот не только проел всю печёнку высшему руководству, но успел изрядно надоесть и всем рядовым сотрудникам. У Бориса лично с ним были связаны не очень-то приятные воспоминания. Однажды, будучи в крайнем раздражении, он совершил некое деяние, произведшее на его начальство неизгладимое впечатление, за что был временно (на неделю) "разжалован" из оперов и посажен в наказание на вход проверять "ксивы", то есть служебные удостоверения. В один из дней его вынужденного бдения на вахте заявился "юродивый". Борис заранее приготовился к скандалу, так как прекрасно, как и все в Конторе, знал, что от "юродивого" добра не жди, а скандалы для него, как подарки на Новый Год для дитяти. "Юродивый" начал издалека, попросив сначала не жареную луну и не "освобождения всех без исключения узников совести", а всего-навсего аудиенции у начальника Управы. Искренне сожалея, что не может от него отделаться столь просто, Борис сказал тому, что данная его просьба невыполнима. Начальник на сей счёт был человеком крайне суровым, принимал строго в отведённое для этого время и вполне мог впаять "выговор с занесением" вахтёру, пропустившему к нему ходока в неурочный час. Выслушав это, "юродивый" немедленно, прямо в вестибюле и при всём честном народе (то есть, при посетителях и некотором количестве сотрудников Управления) сел своим худым седалищем прямо на пол перед Борисом, заявив, что он объявляет политическую голодовку. Между ним и Борисом произошёл поучительный диалог, ставший навсегда одной из легенд Конторы:

– Немедленно встаньте с пола! – в присутствии посетителей Борис был твёрд и решителен на своём посту, как Леонид при Фермопилах.

– Я не встану до тех пор, пока вы не пропустите меня к вашему начальнику, – "юродивый", в свою очередь, тоже был стойким, как оловянный солдатик и отступать, похоже, не собирался.

– Я же вам человеческим языком говорю: у начальника сегодня неприёмный день. Приходите в среду, с трёх до шести, и он вас с удовольствием примет! (насчёт удовольствия – это было сильно. Принимать таких деятелей всегда было деянием сродни подвигу Гастелло).

– Значит, я буду сидеть тут до среды! Я буду сидеть, пока не умру с голоду и на вашу организацию ляжет ещё одно пятно! – орал правозащитник.

Вот тут-то Борис и произнёс свой знаменитый монолог, который, при всей своей краткости, тем не менее снискал ему славу Цицерона среди всех работников Конторы. Он язвительно заявил "юродивому", что, дескать, их организация и так пятнистая, как шкура леопарда, и для неё – пятном больше, пятном меньше особой погоды не делает. "Впрочем, – заметил он далее, – я могу вас определить на приём не к начальнику управления, а к его заместителю. Как паллиатив". Бедный правозащитник, то ли убоявшись конторского работника, изъяснявшегося на французском, то ли не зная значения слова "паллиатив" и посчитав его по ассоциации чем-то вроде "альтернативы", причём неприятной (мол, или к заму, или будут бить), на зама согласился. Зам начальника, полковник Русаков Николай Иваныч (которого за мягкий и покладистый характер в Конторе звали за глаза просто "Коля"),"юродивого" принять согласился. Борис уже успел с облегчением вздохнуть, что так легко отделался от этого прилипалы, как вдруг тишину вестибюля снова нарушили вопли правозащитника, только на сей раз к ним примешивался рык "Коли", находящегося, судя по всему, в крайней степени раздражения. Народ вместе с Борисом поворотил свои очи к лестнице на второй этаж, откуда доносились эти серенады и все залицезрели картину, достойную кисти любого художника – баталиста: низкорослый "Коля", нисколько не смущаясь присутствием посторонней публики в вестибюле, приподнял "юродивого" за шкирку и пустил того в некое подобие слалома прямо по ступенькам. Подождав, пока жертва, тихонько поскуливая, пересечёт вестибюль и скроется за дверью, "Коля" сообщил обалдевшим от увиденного посетителям, что придя к нему в кабинет, "юродивый" повторил вестибюльную уловку, сев в кабинете на ковровую дорожку, после чего безапелляционно заявил, что не встанет до тех пор, пока он, то есть полковник Русаков, не сообщит ему подробности исчезновения "золота партии". И "Коле", естественно, пришлось принять экстренные меры по ликвидации бесноватого из своего кабинета, потому что, как "Коля" вполне справедливо полагал, у него рабочий кабинет, а не балаган или же паноптикум. Народ, сочувствуя нелёгкой доле полковника, вежливо засмеялся и инцидент был, вроде бы, исчерпан.

Но Борису, за то, что он пропустил безумца, "Коля" потом вставил втык. Правда, моральный, без "занесения".

Кивнув головой на оратора, Борис вкратце поведал Юле эту поучительную историю. Та в ответ громко засмеялась и, неожиданно для Бориса, поинтересовалась, за какую именно провинность Борис угодил на вахту. Борис хмыкнул. Причиной его "вестибюльного периода" была одна шалость, вспоминая о которой Борис не мог не отдать должного своему начальству. За те проделки, говоря откровенно, его могли если и не отдать под суд, то уж выкинуть из конторы – так это – как за "с добрым утром". Произошло это тогда, когда Борис со своей группой вёл одного деятеля, промышлявшего незаконной торговлей редкозёмом в Ближнее Зарубежье. Отрабатывались все каналы, по которым этот орёл отправлял галлий в Эстонию и однажды, совершенно случайно, по ошибке, один Борисов помощник, недавний практикант, приволок к Борису на допрос прилично одетого гражданина, причем пьяного в лоскуты. Пока тот дремал в кресле, Борис быстро разобрался, что сей деятель в их делах абсолютно ни при чём и совсем уж было собирался разбудить его и, вежливо извинившись за причинённое беспокойство (мужика взяли прямо из кабака, в котором он был с девицей), отпустить его на все четыре стороны, как мужик вдруг проснулся сам и, очевидно вспомнив подробности того, как он оказался в этом кабинете, принялся орать о своих правах, размахивая перед носом Бориса какой-то бумажкой. Из этой бумажки следовало, что он был не просто пьяный мужик, а пьяный мужик государственного значения. Как выразился бы на месте Бориса в своих "Сказах" великий уральский писатель Пал Петрович Бажов: "Однём словом депутат".

Борис попытался прервать поток его пьяного красноречия, но в ответ услышал такое, от чего сразу позеленел от злости. Депутат (бывший в Городской Думе, кстати, депутатом от какой-то демократической фракции) гордо заявил, что времена таких, как Борис, скоро закончатся, поскольку "они", в смысле – их демократическая фракция, скоро придут к власти. А по приходу к власти они первым делом, заявил в пьяной откровенности сей госдеятель, "…для каждого мента определят свой столб". От этого выражения повеяло столь мелкоуголовным жаргоном, что Борис, совсем уж было собравшийся просто дать депутату по морде, сдержался, не желая пачкаться, а поступил гораздо более изощрённо. Внимательно посмотрев на этого представителя мира животных, он прямо у него на глазах изорвал его депутатский мандат в лапшу, благо в кабинете, кроме них, никого не было, после чего доверительно сообщил офонаревшему от его действий клиенту, что никакого мандата у него при себе не было. А все его крики про депутатство он, Борис, воспринимает не иначе, как проявление у клиента симптомов "белой горячки" и поступать с ним намерен, так, как и всегда во все времена в их стране поступают с пьяными, попавшими в их богадельню. А именно – сдают с рук на руки наряду из трезвака. Слегка после всего этого протрезвевший депутат робко заявил, что Борису это так не пройдет и что "он будет жаловаться", с чем тот великодушно согласился, снимая трубку телефона и вызывая "адскую колесницу", по другому именуемую "Автоспецмедслужбой". Приехавшие по зову Бориса "медики" очень обрадовались, узнав от него, что клиент не просто буйный, а с размахом. Особенно их заинтересовали подробности о "столбах" и висящих на "столбах" "ментах". На радостях, что к ним угодила столь важная птица (они, само собой, проглотили легенду Бориса о том, что никаких документов о депутатстве у клиента при себе никогда не было), так нежно и трепетно относящаяся к родной рабоче-крестьянской милиции, они торжественно пообещали ему, что клиенту будет оказан подобающий его "депутатскому" сану почёт и усладили его слух подробностями, куда именно клиенту будет вставлен шланг, использующийся в их заведении для орошения невольных посетителей. После чего, заверил Бориса старший наряда, клиент будет вспоминать о своём "депутатском" прошлом, равно, как о пребывании в их заведении, не иначе как только в страшных снах.

После этой памятной беседы Бориса вызвал к себе Гриб и скромно поинтересовался, зачем тот изорвал мандат у депутата, а самого депутата направил к "смежникам" на водные процедуры. Борис прикинулся шлангом и ответил, что никаких мандатов он у клиента не видел, а с клиентом поступил согласно уставу, отправив его туда, где, по его скромному мнению, таким деятелям и место. Причём присовокупил, процитировав речи деятеля, что поступил с ним ещё и ласково. Таких, как он, сказал Борис словами почтальона Печкина, "надо в поликлинику сдавать, для опытов". Гриб притворно вздохнул и сообщил, что работники медвытрезвителя произвели над клиентом ряд таких опытов, что, узнав подробности экзекуции, содрогнулся весь депутатский корпус и все депутаты, как один, дали торжественное пионерское обещание никогда не вести себя таким образом, если вдруг, паче чаяния, угодят в их контору хотя бы просто для беседы. Борис, в свою очередь, так же притворно удивился, что клиент оказался настоящим депутатом, выразил своё сожаление по поводу происшедшего недоразумения, но добавил, что рад положительному эффекту, произведённому его "невольными" действиями, на депутатскую братию. Гриб же, подняв очи горе, задумчиво сказал, что представитель Городской Думы в приватной беседе с начальником Управы хотя и не порицал слишком строго действия их сотрудника, то есть Бориса, признавая, что их депутат вёл себя явно не подобающим образом и, как говорится,"сам наскрёб на свой хребёт", всё же требовал от начальника для Бориса наказания в дисциплинарном порядке. Так сказать, для профилактики. Начальник же, по словам Гриба, хотя и был в восторге от инициативы своего работника по отношению к зарвавшемуся "демократу", всё же был вынужден пообещать, что Бориса накажут, а меру наказания предложил выбрать ему, то есть Грибу, попросив того обойтись "малой кровью". Что он, в смысле Гриб, и делает, отправляя Бориса на перевоспитание в объятия Тарасыча, начальника дежурной части.

. ..все эти подробности Борис сообщать Юле не стал, сказав ей вкратце, что, дескать "…с одним оглоедом поступил так, как он того и заслуживал". Та, в свою очередь, на подробностях и не настаивала и они бодро вошли в здание Управления.

Первым, что сразу бросилось в глаза и на что Борис не преминул обратить внимание своей спутницы, было отсутствие вахтёра пенсионного возраста. На его месте восседал добрый молодец в камуфляже и бронежилете, вооружённый "Калашниковым". На Борисово пожелание доброго утра молодец отреагировал хмурой улыбкой и, небрежно проверив удостоверение Бориса и временное удостоверение Юли, молча кивнул. Мол, проходите, не задерживайтесь. "Кто это? поинтересовалась Юля у Бориса, пока они поднимались по лестнице, здороваясь с попадавшимися им по пути знакомыми сотрудниками, – Вид уж больно грозен." Борис пояснил ей, что сие есть конторский спецназ. "Обычно они находятся не в самой Конторе. База у них за городом, а у нас в Управе они только как группа захвата по заказу какого-либо отдела появляются, – разъяснил он ей, – И то, в основном по ночам. Посему и рожи их тут не примелькались. Я лично по работе с ними всего пару раз и сталкивался, поэтому знаю в лицо далеко не всех."

На своём этаже они сразу же наткнулись на беседующих прямо в коридоре Рэма и начальника отдела. Они о чём-то весьма жарко спорили, причём начальство в лице полковника Грибоедова попросту орало, брызжа слюной, а Рэм, по-видимому, оправдывался. Заметив Бориса, начальство перестало блажить и всё своё внимание переключило на него:

– Ну наконец-то! Вас одного и ждём. В три общее собрание в актовом зале, а нам надо ещё перед этим успеть предварительно провести своё совещание. Коллективом нашего отдела, – раздражённо произнёс полковник и строго глянул на Юлю, – Практикантов тоже касается! Собираемся через пять минут в кабинете у старшего лейтенанта Веселова. У его кабинета самый подходящий размер.

– Размер-то подходящий… – буркнул Рэм, – Только… Не получится у Веселова, товарищ полковник!

– Это ещё почему? – сердито поинтересовался Гриб, – Веселов на месте, я сам его видел.

– У Веселова в кабинете сегодня не выжить. У него "Наступление немцев при Ипре", – сообщил Рэм, глядя в потолок.

– Чего?!
– вытаращило глаза начальство, – Выражайтесь яснее, капитан!

Борис хмыкнул. Куда уж яснее. Слова Рэма могли означать только одно Радик Веселов вступил в новую фазу своей непримиримой борьбы с полчищами насекомых, именуемых тараканами. История этой борьбы была известна далеко за пределами их отдела. Дело было в том, что несчастному Радику достался кабинет, который при всех своих достоинствах (размеры, новая мебель и проч.) имел один недостаток, который сводил на нет все его преимущества: через стенку кабинет соседствовал с конторским буфетом. В буфете тараканы плодились и размножались, а Радиков кабинет был у них чем-то вроде клуба. Поначалу, по молодости лет Радик не придал этому большого значения, наивно предполагая, что непрошеные гости не будут особенной помехой в работе, но после трёхмесячного вооруженного нейтралитета ему пришлось перейти к активным действиям: во время беседы со свидетельницей один из представителей тараканьего племени свалился прямо с потолка ей на голову. Почувствовав, что что-то копошится в волосах, несчастная смахнула зверька с причёски на стол пред свои ясные очи…

…некоторые умники утверждают, что ультразвук услышать невозможно. Это полная чепуха! В тот знаменательный день ультразвук услышали ВСЕ. И не только работники Управления, но и мирные граждане, проходящие мимо окон Конторы по улице. У организации Бориса и без того была мрачноватая репутация, а после того чёрного для Радика дня по городу поползли мрачные слухи о том, что снова возрождается лихолетье тридцатых и в Конторских подвалах возобновились допросы третьей степени, с пристрастием. Услышавшие визг свидетельницы граждане утверждали, что ни в каких ужастиках ничего подобного никогда не было. Журналисты требовали от высшего руководства объяснений, руководство орало на старшего лейтенанта Веселова, а старший лейтенант Веселов, в свою очередь, требовал у руководства новый кабинет с не столь разнообразной фауной. Нового кабинета ему не дали, предложив, однако, разделаться с насекомыми в наикратчайшие сроки и об исполнении доложить.

И началась Великая Война Веселова, которая и продолжалась по сей день. Поначалу Радик понадеялся на разрекламированные средства, типа всяких там "РЭЙД – Мегакиллов, убивающих наповал". Но не тут-то было! Отечественные "стасики", как их любовно зовёт наш народ, "убиваться наповал" явно не собирались. Может быть, какого-нибудь буржуйского слабака-таракана эти средства и могли отправить на тот свет, но наш отечественный таракан, давным-давно мутировавший на дихлофосно-хлорофосной диете, на все эти "Мегакиллы" чихал с высокой колокольни. Радик даже утверждал, что с помощью этих средств они (в смысле, тараканы), похоже, размножаются. Он уверял всех в отделе, что однажды пронаблюдал, как два таракана проследовали прямо на его глазах в коробочку с заморским ядом, который, судя по телевизионной рекламе, должен был истребить зверьков немедленно, пробыли внутри коробочки некоторое время и вылезли наружу уже втроём. Из этого Радик делал вывод, что там у них что-то вроде роддома. Слова Рэма о том, что у Веселова в кабинете "немецкое наступление при Ипре" переводились на человеческий язык следующим образом: несчастный Радик отчаялся справиться с насекомыми при помощи невоняющих иностранных средств массового тараканьего поражения и прибег к какому-то отечественному, проверенному временем средству, очень вонючему, но зато дающему больше шансов на успешный геноцид. Что они вместе с Рэмом и объяснили полковнику, который, естественно, был полностью в курсе Радиковой беды, но, как и всё руководство, каждый раз делал вид, что "священная война" старшего лейтенанта для него новость. Гриб чертыхнулся, пробормотав что-то вроде: "Как всё это не вовремя!…" и предложил в таком случае в качестве места сбора их с Рэмом конуру. Борис пожал плечами: "Да за ради Бога!" и выговорил себе десять минут на приведение кабинета в порядок. Гриб кивнул, соглашаясь и трусцой ускакал на третий этаж. Борис вместе с Юлей и Рэмом поспешил к себе в кабинет.