Чтение онлайн

Этот мальчик и раньше был странным и неразговорчивым, однако после того дня никто не слышал от него ни звука. Даже когда зажила спина, он продолжал выпячивать грудь и отводить плечи, словно раны были свежими.

Дот ходил в любимчиках Барда. Почему — он и сам не знал. Он боялся, что Бард замышляет чудовищную каверзу, хочет одурачить детей, усыпить их бдительность, чтобы грядущая Дотова порка показалась им еще более ужасной. Доту было непонятно, как можно ставить его выше Уинсам, чья мать работала не разгибая спины, а отец при любом удобном случае пересказывал людям мудрое слово Барда. Или выше Фанти, Тода и прочих кузенов, что бегали по двору, словно крошечные Барды.

— Расскажи, как ты впервые встретила отца. Было здорово?

— Ничуть, — рассмеялась Бонне. — Я его на дух не выносила. Он был одним из мальчиков Симпсима. Настырный такой задавака. Я всю их банду ненавидела.

— Зачем же тогда женилась?

— Ну… посмотрела на него другими глазами.

— И сердце твое перевернулось, да?

— Какой вздор! Просто однажды я прозрела. Родители решили нас свести, и я поняла, что все будет хорошо. У Морри, видишь ли, были уши.

— Ха! А у остальных, значит, не было.

— Он еще умел ими пользоваться. Очень был внимательный человек. Ну, пока эта дурацкая война все не испортила. Иногда, знаешь, можно услышать лишнего. Можно переоценить свои силы, взять на себя слишком много…

— Не надо читать мне проповеди! — скривился Дот. — Расскажи лучше об отце.

Бонне усмехнулась и принялась перебирать фасоль.

Когда Доту исполнилось двенадцать, мать одела его в белый халат, сама тоже оделась в белое, и они отправились к Барду.

— Славный мальчишка, — сказала повстречавшаяся им на пути мать Уинсам.

Бонне несла на спине Ардент. Девочки не проходят среднелетия, а если бы и проходили, то Ардент можно было не беспокоиться. У нее вообще не было будущего.

Открыв дверь, Бард испуганно поглядел сначала на Бонне, потом на Дота, словно видел их впервые.

— Моему сыну двенадцать лет. Он готов перейти из мальчиков в мужчины, — сказала Бонне.

Бард овладел собой.

— Двенадцать, а? Кто бы подумал! Только вчера был малышом, у матери на руках…

Бард оглядывал Дота придирчиво, как тощую овцу, прибившуюся к стаду во время засухи. Доту было неловко. Он таращился на ухоженные ноги Барда.

Бард подался вперед и ущипнул его за плечо, заставив поднять голову.

— Что ж, завтра уезжаем на ярмарку. А сегодня вечером пусть приходит. Посидит, послушает. Может, научится чему.

Мать легонько пихнула Дота в спину.

— Спасибо, Бард Джо! — буркнул он и снова уставился в землю.

Они вернулись домой и сняли белые одежды. Мать принялась готовить завтрак: жареные бобовые шлёпки. Дот понуро уселся рядом с Ардент.

Бонне подошла, поставила ему на колени миску со шлёпками, поцеловала в макушку.

— Что, не хочешь в мужчины? — спросила она, садясь напротив и улыбаясь одними глазами.

— Почему я не девчонка! Сидел бы дома, помогал тебе по хозяйству.

— Ха! И так сможешь, если захочешь. Ты не такой, как остальные. С тобой он не будет так суров, как с собственными детьми.

Дот, ничего не ответив, положил сестре в рот кусок бобовой шлёпки.

Когда он пошел в чайный шатер, старшие сыновья Барда посмотрели на него так, как он и ожидал.

— А этот зачем здесь? — раздались голоса.

— Двенадцать стукнуло.

— Понятно. Но зачем он здесь?

Не обращая внимания на смешки, Дот уселся в задних рядах, вместе с младшими мальчиками. Ему передали неполный бокал чая, подслащенного на детский вкус, и все равно нестерпимо горького, так что даже горло онемело, и он продолжал судорожно глотать, когда другие, отрыгивая, уже ставили на поднос пустые бокалы.

Бард достал Дом для Троих, откинул бронзовый крючок и положил Дом на колено тисненным картонным боком. Раздался сухой вздох — то ли Барда, то ли Дома.

Бард прикрыл глаза. Кисти его рук сделались огромными и очень красивыми на фоне белых одежд, залитых светом лампы. До этого момента Дот не видел Барда за работой, но теперь, когда в желудке приятно тлел глоток чая, он познал тот уровень совершенства, к которому вечно стремились руки его матери. Барду приходилось иметь дело с убогим инструментом: пыльным, рассохшимся ящиком с двумя клавишами из коровьей кости — однако его руки были столь искусными, что им не составляло труда проникнуть в Дом и в пустых на первый взгляд комнатах отыскать сперва Анне, мать всех матерей, а затем и Роббре, что предварял и завершал певучие фразы Анне, придавая им форму и смысл.

Здесь, в чайном шатре, голоса Двоих звучали громко и отчетливо: Роббре, словно из-под земли, отбивал ритм глухими ударами, от которых у Дота гудело в затылке, а Анне была ручьем черного сиропа, журчащим в черепе между извилинами.

К тому времени как Бард отыскал Вилджастрамаратана, прятавшегося в самом укромном уголке, Дот потерял способность мыслить самостоятельно. Повинуясь мановению гигантских рук, Вилджастрамаратан выхлестнулся на свободу, словно излохмаченная бритвой струна, и начал елозить у Дота в голове, по-детски всхлипывая и карабкаясь голосом на непостижимую высоту.

Сидящие рядом средние и старшие мужчины мерно раскачивались, закрыв глаза. На лицах блестел пот. Дот озирался в тяжелом изумлении: он чувствовал, как в нем прорастает страх, опутывая сердце липкими нитями, и не смел даже поднести к губам недопитый чай из опасения, что малыш Вилджастрамаратан заметит, и повернется в танце, и покажет свое ужасное визжащее лицо.

Мало-помалу голос малыша начал стихать, гармонично вплетаясь в низкие спокойные голоса отца и матери. В отдельные мгновения Вилджастрамаратана нельзя было расслышать в потоке музыки, и по тому как эти мгновения учащались, Дот с облегчением понял, что малыш наигрался и уходит прочь, позволяя ему, Доту, снова быть самим собой. Он поднял бокал с чаем, но из стеклянного круга дохнуло запахом кошмара, и его рука опустилась.

Музыка замерла. Бард закрыл Дом и заговорил, однако пережитое облегчение было столь глубоким, что Дот не понимал ни слова. Он мог думать лишь о голосе Барда, таком мягком и разумном по сравнению с истерикой Вилджастрамаратана и трубным пением его матери и отца. Бард спокойно повествовал о Доме для Троих. Он говорил, что пыльный ящик вмещает в себя благодать мира: и неустанно работающих матерей, и мудрых надежных отцов; но мировое зло тоже выходит оттуда, визжа и пританцовывая, как ватага непослушных детей.