Чтение онлайн

Горло судорожно сжалось. Из Денвера он так и не вернулся, и с тех пор я видел его всего дважды: один раз в Нью-Йорке, а второй...

Сначала о Нью-Йорке. Аспирантуру я закончил, создав серию пейзажей, прославляющих бескрайние поля и холмы Айовы. Одну из картин за пятьдесят долларов купил владелец местного ресторана, три я подарил университетской больнице, а остальные куда-то подевались.

Столько всего произошло...

Как я и ожидал, покупать мои довольно заурядные картины никто не спешил, зато в рекламной студии на Мэдисон-авеню меня приняли с распростертыми объятиями. Работа не бог весть какая, но платят нормально.

В отделе маркетинга работала симпатичная девушка. Профессиональные консультации превратились в обеды, ужины, вечеринки, ночи... Я сделал предложение — она согласилась.

Будем жить в Коннектикуте, а со временем заведем детей.

Майерс позвонил мне на работу (откуда только телефон взял?). Я сразу узнал его нервный запыхавшийся голос.

— Нашел! — выпалил он.

— Майерс! — улыбнулся я. — Сколько лет, сколько зим!

— Говорю же тебе, нашел, нашел!

— Что? Не понимаю, о чем ты...

— Секрет Ван Дорна! Неужели забыл?

Как же, как же! Разве можно забыть горящие от волнения глаза, бесконечные, затягивающиеся за полночь беседы? Боже, как молоды мы были, какие планы строили!

— Ван Дорн? Боже, так ты до сих пор...

— Да, секрет действительно существует!

— Слушай, плевать мне на твоего Ван Дорна! Ты сам интересуешь меня гораздо больше... Куда ты пропал, почему не давал о себе знать?

— Ты бы меня сдерживал, не позволил бы...

— Ради твоего же блага!

— Это ты так думаешь... А я оказался прав!

— Ты где сейчас находишься?

— А ты как думаешь?

— Майерс, ради нашей дружбы, скажи нормально, где ты?

— В музее «Метрополитен».

— Поймаю такси и приеду, дождись меня, ладно? Страшно хочу тебя увидеть!

— А я страшно хочу кое-что тебе показать!

Пришлось бросить все дела, отложить две встречи и ужин с невестой. Она, кажется, обиделась... Ладно, потом что-нибудь придумаю. Сейчас главное — Майерс.

Он ждал у большой мраморной колонны возле входа. Лицо изможденное, зато счастливые глаза так и сияют.

— Боже, Майерс, как я рад...

— Пойдем, покажу кое-что... Скорее! — Он нетерпеливо тянул меня за рукав.

— Где ты пропадал?

— Потом расскажу...

В галерею постимпрессионистов мы чуть ли не влетели. Запыхавшийся Майерс подтащил меня к ван-дорновским «Елям на восходе».

Оригинал я видел впервые; воистину, репродукция по сравнению с ней — конфетный фантик. Целый год просидев на рекламе косметических средств, я был полностью раздавлен. Глядя на эстамп Ван Дорна, я был готов...

Рыдать. Оплакивать свою никчемность, бесталанность и, увы, отлетевшую молодость.

— Смотри! — Майерс поднял руку и показал на картину.

Я смотрел час, два... И наконец увидел.

Сердце пустилось бешеным галопом. Майерс поднял руку, бдительный смотритель шагнул к нему, чтобы не позволить коснуться полотна, а мне показалось, будто в глазах сфокусировалась мощная линза.

— О боже! — выдохнул я.

— Видишь? Кусты, деревья, трава...

— Да! Боже милостивый, да! Как же я раньше...

— Как же ты раньше не замечал? Потому что на репродукциях они не проявляются, только на оригиналах, да и то не сразу. Нужно...

— Сосредоточиться и полностью отрешиться от внешнего мира?

— Да, верно! Я знал, чувствовал, что интуиция не обманывает!

— Вот он, секрет Ван Дорна...

Как-то раз в детстве папа повел меня за грибами. Оставив машину на опушке, мы долго шли по извилистой тропке к склону, поросшему вязами. Велев искать на вершине, сам отец остался внизу. Через час он набрал два больших мешка, а я — ничего.

— Тебе просто повезло! — надулся я.

— Нет, грибов и на вершине полно! — смеялся он.

— Полно? Так где же они?

— Смотрят на тебя! Ты плохо искал, сынок!

— Да я пять раз тут все обошел!

— Просто смотрел не туда. — Папа взял длинную палку и показал на поросшую жухлой травой кочку. — Глянь-ка!

Я послушался.

Никогда не забуду возбуждения, захлестнувшего меня горячей волной. Грибы появились как по мановению волшебной палочки! Естественно, они были там с самого начала, цвета прошлогодних листьев, изогнутые, словно сучки, незаметные моему городскому глазу. Как только зрение настроилось на нужный лад, я понял, что грибы повсюду — десятки, сотни! Надо же, целый час по ним ходил и ничего не видел.

Еще больший шок я испытал, разглядев на «Елях на восходе» лица. Точки и загогулины образуют крошечные, с полсантиметра, замаскированные среди пейзажа не хуже, чем грибы в лесу, лица. И явно не человеческие. Рты — жадные разверстые пасти, носы — зазубренные, словно ножевая рана, расщелины, глаза — черные колодцы отчаяния.

Они корчатся в жуткой агонии, с каждой секундой я все отчетливее слышу их крики, похожие на плач проклятых, пропащих душ.

Лица повсюду, они будто всплывают со дна кружащихся в бешеном вихре мазков. Их столько, что теперь пейзаж кажется иллюзией, реальность — сосущие глаза и ненасытные рты. Еловые стволы стали клубком сведенных предсмертной судорогой туловищ, волосатых ног, заломленных в отчаянии рук.

Я отшатнулся от картины за секунду до того, как смотритель схватил меня за рукав.

— Прикасаться к полотну запрещено! — строго сказал он.

Но Майерс уже тянул меня к «Кипарисам над пропастью». На этот раз я знал, что искать: искаженные дьявольской мукой лица на скалах и ветках. Кипарисы кишели ими, словно огурцы семечками.

— Боже милостивый!

— А теперь сюда!

Мы бросились к «Августовским подсолнухам», и снова я видел не цветы, а измученные лица и сведенные судорогой тела.

Под ноги мне попала низенькая скамеечка. На нее я и рухнул, совершенно измученный и опустошенный.

— Ты был прав, — пробормотал я.

Рядом ухмылялся смотритель.

— У Ван Дорна действительно был секрет, — качал головой я.

— Этим все объясняется, — проговорил Майерс. — Измученные лица придают картине особую глубину. Они спрятаны: даже не видя, мы чувствуем их присутствие и физически ощущаем боль.

— Зачем ему...

— Не думаю, что у Ван Дорна был выбор. Талант сводил его с ума. Наверное, именно так он видел мир. Эти лица — демоны, с которыми он боролся, разъедавшие душу черви. Причем перед нами не искусственно созданный ребус. Почти уверен, что лица изображены непреднамеренно. Только гений мог выставить свою боль напоказ, так мастерски растворив ее в пейзаже, что она стала почти незаметна. От боли не избавишься, поэтому именно она — центральный образ всех картин Ван Дорна.