Чтение онлайн

Боялась ли она?

Самую малость. Гнев душил. Ярость.

И, отступив на три шага, обратилась Тойву к той, чье имя не смеют произносить попусту. С разбегу бросилась она, прыгнула и, приземлившись на той, иной стороне, упала на медвежью шкуру.

А та потянулась навстречу, обняла Тойву нежно, да и приросла к коже.

Сколько лет с той поры прошло?

Тойву не знает.

Много.

Замолчав, положила Тойву ладонь на мой лоб. И была эта ладонь холоднее льда.

– Тойву устать, – наконец сказала она. – Тойву просить свобода. Акку слать она.

– Нет.

Я не хочу становиться хийси-оборотнем, нелюдью, что обретается в лесу, покидая его лишь затем, чтобы найти себе добычу. Не хочу пробовать на вкус человеческую кровь и вынимать из груди сердца, которые позволят мне хоть ненадолго согреть собственное.

– Она звать Акку. Она прийти ко мне. Она взять шкура.

Та, съехав с голых плеч Тойву, лежала на полу. Не шкура – грязный ком бурой шерсти.

– Ты звать.

Возможно. В сердцах. В обиде.

В страхе.

– Акку слышать. – Тойву ласково накрыла ладонью дрожащую мою руку. – Вести. Дать Тойву. Она взять шкура. Тойву спать. Покой.

Я не собиралась плакать. Достаточно слабости, Аану безродная.

– Она плакать. – Тойву, ковыляя, добралась до полки и сняла с нее резную шкатулку. – Она глупый. Хийси хорошо. Сила много. Мстить. Есть. Сердце тук-тук. Сладкое. Хийси все боятся.

Я не желаю мести. Да и кому мне мстить?

Но Тойву уже не слышала. Смахнув со шкатулки пыль, которая покрывала дерево столь плотным слоем, что и резьба стала неразличима, она откинула крышку. Из шкатулки появилось на свет зеркальце в серебряной оправе, почерневшей от времени, гребень с длинными зубьями, тяжелые серьги и пара запястий, украшенных алыми камнями.

– Она быть свободна. От люди. От боги.

– А от себя? – Я смотрела, как примеряет Тойву украшения, как расчесывает остатки волос гребнем и, повернувшись правой щекой к зеркалу, смотрит на себя.

Кого видит? Уж не ту ли красавицу, которой не стало много лет тому назад?

– Он мне подарить, клясться жена сделать. И не бросать. Говорить, любит… Врать. Всегда врать. Она помни: мужчина врать. Она слушать. Жалеть. Нельзя жалеть. Мстить.

– Ты отомстила?

Тойву повернулась ко мне. И улыбка ее была безумна.

– Тойву прийти к ним. Много-много прийти. День. И еще день. Кровь сладкая-сладкая… и сердце. Сначала тук-тук, потом молчать. Тойву смотреть. Пробовать. У человек маленький, но тепло. Тойву не мерзни. Есть и радоваться.

Она убивала. Оборачивалась медведицей, возвращалась к дому неверного жениха и ждала. Она была терпелива. И неуязвима. Ее пытались отвадить, выставляя на опушке леса богатые дары, но Тойву не желала откупа. На нее выходили с огнем, с собаками и железом, но Тойву, уже отведавшая человеческой плоти, больше не боялась ни собак, ни стали.

Она смеялась над охотниками.

И вновь убивала.

– Его жизнь Тойву забрать последней, – сказала она, трогая серьги.

Я же, не удержавшись, коснулась лица.

– Он тоже умереть, – по-своему истолковала жест Тойву.

– Я не буду мстить.

– Ты – нет. – Алая лента запуталась в седых космах. И серебряные запястья неподъемным грузом повисли на руках. – Она смотреть. Правда, красиво?

Она гладила серебро и, вытянув руки, любовалась им.

– Ты его убила?

Янгар шел за мной.

Звал. И клялся, что не обидит.

Я не поверила, но…

– Нет, – ответила Тойву, поворачивая зеркальце к обожженной стороне своего лица. – Сердце не есть. Горькое. Змея. Тойву не есть змея. Он сам умри. Раны Тойву не зарастать.

Она улыбнулась сухими губами, что некогда были сладки, как дикая малина.

– Если Тойву не сказать им, – добавила она. – Она его жалеть?

Нет.

И да.

– Посмотреть, что он с ней сделать. – Зеркальце оказывается у моего лица. В отполированном металле я вижу алую вздутую полосу, перетянутую черными нитками. Она начинается над бровью, пересекает нос и, сползая по щеке, уходит под подбородок. Полоса сочится кровью и белым гноем. – Это навсегда.

Я понимаю, но я никогда не была красива, чтобы жалеть об утраченном.

– Ни один мужчина не взгляни в ее сторону, – с улыбкой произнесла Тойву.

Пускай. Я знала лишь одного мужчину. И с меня довольно.

– Он ее убить. Хотеть, – добавила старуха.

Возможно.

– И она все равно его жалеть? – Тойву убрала зеркало.

– Нет.

Это не жалость, но…

К моей коже прилипла шестигранная монета.

Дирхем, подарок, принесенный с другого края моря.

Пещеры безумной Кеннике.

Его просьба сказать хоть что-то. И чужие слова, которые я бросила ему в лицо.

– Позволь его ранам затянуться. – Эта просьба далась мне с трудом.

– Нет.

– Да. – Я закрыла глаза: слишком устала, чтобы спорить. – Акку привела меня к тебе. Но я знаю, что без моего согласия ты не получишь свободу.

Хийси не умрет, пока не найдется та, кто добровольно примет ее силу и ее проклятье. Я помню старые сказки.

– Тойву спасти ее! – Голос Тойву был полон гнева.

Возможно. Но разве я просила о спасении?

– Тойву убить ее. – Костлявая рука нажимает на грудь. И ребра хрустят. Когти впиваются в кожу, готовые разодрать ее. – Съесть сердце. Тук-тук.

– Но тогда ты не получишь свободу.

Меня хватает на то, чтобы смотреть в глаза оборотня. Сколько она прожила? Сто лет? Двести? Больше? Акку подарила ей долгую жизнь, но не сохранила молодость. И тело, подточенное многими болезнями, ранами, устало.

– Почему? – спросила старуха, когда я почти соскользнула в сон. – Если не жалость?

Не знаю. Быть может, потому, что смерть – слишком высокая цена за один удар.

– Он все равно проклят, – скрипучий голос Тойву проникал сквозь сон.

Пускай. Тогда нас, проклятых, будет двое.

– Хорошо…

Я не слышу, как она уходит. Сплю. И во сне попадаю в пещеру, где чаша воды, подземный жемчуг и мужчина, который поет мне колыбельную на незнакомом языке.

Тойву возвращается спустя несколько часов.

– Он будет жить, – говорит она и кривится. – А она…

А я приму ее силу, хмельную, как молодое пиво, которое варили в Лисьем логе.