Чтение онлайн

Несколько раз ездил он к Беде Ганзе. Наталья Андреевна была все такой же, какой он ее знал в Максиме, — энергичная, несокрушимая мать целого рода. Ян молодел при виде ее. Женщины все переносят лучше, черт их знает почему. В их руках вся будничная работа сплетается в непрерывную цепь: в начале ее — прошлое, а будущее где-то там, впереди, на конце, если вообще можно говорить о конце в жизни. Сколько раз за эти четверть века в Яне все разламывалось надвое, и кузнец-жизнь не всегда спаивала то, что треснуло.

На площади флаги, шум, толпы вокруг советских солдат. Жар бросился Шаме в лицо. Он ускорил шаг. В одной из групп офицеры в длинных шинелях, окруженные жителями, никак не могут выяснить что-то. Полный полковник повернулся в ту сторону, где остановился Шама, и нетерпеливо крикнул:

— Нет ли тут кого, кто умеет говорить по-русски?

— Я! — вызвался Шама.

Полковник скользнул взглядом по жалкой одежде Яна, по его обрюзгшему красному лицу и сильным широким рукам.

— Хорошо. Скажите, гражданин, вашему старосте, чтобы он немедленно выслал в окрестные леса патрули: там еще держатся гитлеровцы. Пленных пусть приведут ко мне в штаб дивизии.

Ян Шама, правда, говорил по-русски уже с запинкой, но он все понимал и перевел полковнику ответ запыхавшегося старосты, мысленно подсмеиваясь над ним: ох ты, господин хороший, всю войну дрожал от страха, а теперь держишься как бравый фельдфебель!

Полковник спросил Яна:

— Вы были в России?

— Три года, из них два — во втором Интернациональном красноармейском полку дивизии Киквидзе… — Тут Ян осекся, не мог продолжать от волнения.

Офицеры переглянулись. Молодой майор прищурил один глаз в знак того, что он вполне понял мысль полковника.

— Это был героический полк, — сказал тот. — Не хотите ли пойти с нами? Мы представим вас нашему генералу.

Шама не мог отказать. Его внутренности терзал голод, сердце болезненно трепетало, но он не обращал внимания. И перестал чувствовать возраст. Будто снова ему двадцать один год, как тогда, в Тамбове, в восемнадцатом, когда шел он записываться в Красную Армию… Он шагал вслед за полковником, рядом с молодым майором и молчал, словно потерял дар речи. Подошли к особняку с роскошным фасадом — Ян не знал, чей этот особняк, он не любил ходить в город, ничего хорошего его там не ожидало. Солдат у калитки пропустил их. «Ого, как вытянулся этот парнишка перед полковником!» — с удовлетворением усмехнулся Шама.

Прошли переднюю и просторный холл. Полковник взял Шаму за локоть и ввел в большую комнату. Резная дубовая мебель, картины на стенах, в пестром ковре утопают ноги. За круглым столом сидело несколько офицеров, во главе их, в деревянном кресле стройный, черноволосый генерал. Когда они вошли, генерал поднял голову.

Ян Шама остановился. Сердце заколотилось, сбивая дыхание. Кто затеял с ним такую игру? Это худощавое лицо с полными губами и черными усиками он не забудет до смерти… Ян подошел ближе. Генерал тоже пристально вглядывался в него, напряженно вспоминал, щуря темные глаза, как медведь, готовящийся к нападению.

Полковник сказал:

— Я вам помогу, товарищ Бартаков, это киквидзовец, из второго Интернационального…

— Шама! Ян Шама! — закричал генерал и, прежде чем Ян опомнился, схватил его за плечи и расцеловал в обе щеки. Шама глотал слезы и растерянно улыбался. Он понимал, что это смешно, но что он мог с собой поделать?

Войтех Бартак обратился к офицерам:

— Полковник Кашкаров сделал открытие, нашел одного из чешских кавалеристов второго Интернационального. Я любил Яна — бесстрашный был воин, и на лошади держался, как казак. Мы прожили вместе несколько лет…

— Три года, — вставил бывший чешский красноармеец.

— Как нам с ним быть, Войтех Францевич? — спросил полковник. — Давайте пригласим его на обед. Вам ведь хочется узнать, как он тут жил все эти годы, — полковник повернулся к Яну. — Доставьте нам это удовольствие, товарищ! Обед будет в ратуше, и ваши господа пригласили всю местную власть, чтобы лично приветствовать нашего командира дивизии.

— Но я не могу так, я… — в смятении пробормотал Шама. Он хлюпал носом, подбородок его дрожал, и, пожалуй, впервые в жизни он не знал, куда девать руки.

— Так и сделаем! — рассмеялся генерал и, отпустив полковника и других офицеров, усадил Шаму напротив себя и засыпал вопросами. По-чешски он говорил уже с русским акцентом, но это никому из них не мешало. Они курили, пили, и захмелевший Ян открывал Войте все, что наболело в душе.

На окраине города Бенешова у колесника Бедржиха Ганзы домик в саду, который Беда вместе с Натальей разбил на отцовском участке. Да и сам домик перешел к Беде от родителей, он только покрыл его новой черепицей да перестроил чулан, превратив его в парадную горницу. Наталья содержит ее в должном виде, спят в этой комнате только гости. А во время войны парадная комната превратилась в ночлежку для странных «родственников» Бедржиха, которые почему-то как раз в Бенешове, переполненном немцами, надеялись найти более надежное убежище, чем в других местах, например в лесных хуторах, но такова была жизнь.

В этой-то парадной комнате и сошлись за широким столом бывшие чешские красноармейцы. Они разглядывали друг друга со смешанным чувством. Изменились мы, ребята, изменились, — говорили их взгляды. Ноги, правда, нас еще носят, а скоро, пожалуй и слабеть начнут. Пятый десяток протягивает к нам высохшую руку…

Наталья Андреевна Ганзова так и сияет. Время выбелило ей волосы, но седые пряди, заплетенные в косу венком, все еще блестят. Вчера она, как в молодости, вымыла голову ромашкой… Но полное лицо и крепкая фигура Натальи до сих пор не увяли.

— Наша родоначальница, — смеется Аршин Ганза, представляя Наталью полковнику Кашкарову и майору Сидоренко.

— А это мой похититель, — не осталась она в долгу. — Весит вполовину меньше меня, а слушаться не хочет, упрямец эдакий!

Наталья накрыла богатый стол: тут была и икра, и блюда со всевозможной едой, о какой в годы оккупации никому в Чехии и не снилось. Накануне всю эту снедь привез ей молодой солдат по приказу генерал-лейтенанта Бартакова. И вот сидят они опять вместе — Войтех Бартак, Ян Шама, Бедржих Ганза, Матей Конядра и Курт Вайнерт. Между Шамой и Ганзой поместился толстый полковник Кашкаров, а между Конядрой и Вайнертом — молодой майор Сидоренко. Их привел Бартак, и их ничуть не смущает полузабытый русский язык старых красноармейцев. Зачем извиняться, в теперешней Красной Армии есть люди, говорящие по-русски еще хуже!

Наталья говорит по-украински, часто вставляя чешские слова, что никоим образом не затрудняет ее.

— Товарищи, милые мои, да можете ли вы себе представить, какой у меня нынче превеликий день? Скажете, глупая женщина Наташа, но сегодня такой праздник, такой… Ведь моя дорогая далекая родина ко мне пришла… — Ее бурная радость обернулась плачем. Наталья села на лавку, силясь перебить плач смехом, но не могла задержать слезы, пока они сами не иссякли.

Беда Ганза глядел на нее недовольно, а лицо его набрякло от волнения. Потом он махнул на жену рукой и весело вскричал: