Чтение онлайн

Как раз в субботу Соколов сделал подробный доклад о своих подопечных англичанах Клембовскому, для которого эта проблема также была оттеснена на второй план самыми свежими событиями. Однако Владислав Наполеонович заметно насторожился, когда Алексей упомянул о встрече лорда Мильнера в Москве с Челноковым, князем Львовым и Коноваловым.

– Ты на ней присутствовал?
– спросил Соколова Клембовский.

– Нет!
– пожал плечами Алексей.
– Лорд не взял своих русских переводчиков на эту встречу. Переводил британский генеральный консул в Москве Брюс Локкарт.

Клембовский запыхтел, что служило у него признаком чрезвычайного волнения, его острый ус, торчащий прямо под левым стеклышком пенсне, задергался от тика.

– Забудь об этой встрече в Москве и не докладывай о ней никому, посоветовал доброжелательно генерал-квартирмейстер и прижал щеку ладонью.

Соколов понял, что попал на какое-то больное место генерала, и продолжать разговор об этом визите в Москву не стал.

Начальник по секрету показал ему телеграмму Хабалова Алексееву, где генерал сообщал о том, что в течение второй половины дня 25 февраля толпы рабочих, собравшиеся на Знаменской площади - "Опять Знаменка!" - тревожно подумал Алексей - и у Казанского собора, были неоднократно разгоняемы полицией и воинскими чинами. "Около 17 часов, - стояло в телеграмме дальше, - у Гостиного двора демонстранты запели революционные песни и выкинули красные флаги с надписями "Долой войну!". 25 февраля бастовало двести сорок тысяч рабочих".

– Каков молодец Хабалов!
– уважительно отозвался Клембовский, когда Соколов вернул ему листок.
– Разгоняет толпы бунтовщиков. А говорили, что он грозен только с виду...

– Я с ним вместе не служил, - брякнул сгоряча Соколов, и в его тоне прозвучало неодобрение. Алексей в этот момент снова подумал о Насте, проходящей по нескольку раз на день Знаменскую площадь, и снова тревога за нее закралась в его сердце.

"А может быть, это та самая революция, о которой пылко говорили молодые люди и Настя на вечеринке у советницы Шумаковой?!
– подумалось ему.
– Но ведь уже применены войска! А вдруг они задавят революцию в колыбели?!"

Соколов рассеянно слушал, что говорил ему Клембовский, улавливая из его слов лишь те, которые относились к народному бунту в Петрограде. А генерал-квартирмейстер рассказывал как раз о том, что военные агенты союзнических армий, прикомандированные к русской Ставке, прямо-таки утроили свою активность, вынюхивая реакцию офицерства на события в столице, отношение к царю, к планируемому в мае наступлению - не сорвется ли оно из-за народного волнения...

Чтобы избавиться от тягостных мыслей, Алексей пошел на вечерний сеанс синема в штабном собрании, объявленный для постояльцев военного отеля "Бристоль". Он вошел в зал, когда уже был потушен свет, но по особой атмосфере раболепия и притихшей почтительности понял, что государь и его свита находятся также здесь. Военные ленты давно наскучили Алексею. Он не досмотрел даже первую десятиминутку и вышел, не дождавшись перерыва между фильмами.

Генерал поразился своей реакции на петроградские события: если бы не тревога за близких, он даже обрадовался бы, узнав о революции. "Вот как подействовала на меня жизнь и... жена!
– со смешком подумал он.
– Друзья Насти, пожалуй, свергнут самодержавие, если так дружно идут против войны... Ведь самодержавие питает война".

Сон Алексея, обычно засыпавшего в момент, когда его голова касалась подушки, был тяжел и беспокоен. Он видел Знаменскую площадь, царя-"обормота", под которым демонстранты раскачивали бегемотообразного коня, потом царящую над толпой на Невском какую-то прекрасную женщину во фригийском красном колпаке, как на картине Делакруа "Свобода на баррикадах", очевидно - Революцию. Солдатики с мертвыми лицами, разгонявшие толпу под красным флагом, пытались делать приемы штыковой атаки в направлении этой бестелесной красавицы, которая вдруг стала увеличиваться в размерах, подниматься над крышами и занимать собой весь огромный Петроград. Потом эта женщина приняла черты Анастасии, снова вошла в обычные человеческие пределы и лукаво улыбнулась ему. А потом все видение исчезло, и он проснулся в холодном поту, Думая, что сейчас увидит Настю рядом с собой. Но это был не его дом, а унылый, давно не ремонтировавшийся номер когда-то шикарной гостиницы губернского города. Соколов заставил себя заснуть снова в надежде увидеть продолжение сна, где героиней выступала Настя, но видений больше не было. Было лишь чудесное морозное утро.

48. Петроград, 26 февраля 1917 года

В полночь к бывшему особняку генерал-адъютанта Безобразова на Моховой, который еще Горемыкин купил под казенную квартиру председателя Совета министров, стали съезжаться на моторах и в каретах государевы министры. Нынешний премьер - хозяин дома, князь Николай Дмитриевич Голицын ввиду позднего часа не пожимал руки гостям на верхнем марше беломраморной лестницы. Там стоял его мажордом и с поклоном указывал господам министрам путь в большой зал с колоннами, где имело быть частное совещание. Пригласили также начальника Генерального штаба генерала Занкевича, главнокомандующего Петроградским округом генерала Хабалова и градоначальника Балка.

В числе первых приехал "мертвая голова" Беляев. Когда он снял свою серую генеральскую барашковую шапку с золотым крест-накрест галуном по донышку, обнажился высокий узкий лоб с громадными залысинами и почти незаметная щеточка седых волос.

Вслед за ним явился генерал Хабалов, страхолюдного вида мужчина среднего роста, заросший от шеи до макушки сизой бородой, густыми усами и бакенбардами. Он был одет в походную форму и даже при шпорах и шашке.

Прибыл скромный и тихий, малозаметный, но честнейший и исполнительнейший министр иностранных дел Николай Николаевич Покровский. Приехал сморщенный, усталый Протопопов. Прошел, слегка волоча ногу, в залу и сел вдали от премьера, рядом с министром земледелия Риттихом. Явились министр юстиции, министр народного просвещения, несколько товарищей министров. Зал был наполнен, стулья карельской березы - заняты почти все. Но пока говорили вполголоса, как при покойнике.

Министры были растеряны. Уже третий день они получали доклады о беспорядках, слышали слухи, видели толпы и колонны людей, красные знамена и лозунги, но власть пока бездействовала, если не считать некоторых усмирительных действий полиции, подчиненной ненавистному всем выскочке Протопопову.

Дрожащим голосом в первом часу князь Голицын открыл совещание. Длинные стрелки его усов и нос с горбинкой поникли. Сам он не стал делать никаких сообщений, а предоставил слово Хабалову.

– Господа, - поднялся бравый генерал с кресла, - я получил повеление государя прекратить в столице беспорядки. Телеграмма пришла в девять вечера, хватила меня как обухом по голове, а в десять я уже собрал у себя всех начальников участков, других господ, ответственных за соблюдение спокойствия, и зачитал им телеграмму. От себя я осмелился добавить, что вот, государь приказал... последнее средство: стрелять в толпу, и оно должно быть применено. До господ офицеров доведено! Если толпа малая - не с флагами или антидинастическими лозунгами, то ее разгонять кавалерией, при помощи плетей... Если же толпа агрессивная, с флагами и зачинщиками впереди, после троекратного сигнала открывать огонь!..

Поздние гости растерянно молчали. Кто-то смотрел в богатый лепной потолок, кто-то - в скатерть. Никому не хотелось брать на себя ответственность за поддержку этого "последнего" средства: государственные умы хорошо понимали, какой негативный резонанс вызовет расстрел демонстраций у союзников. А ведь у них только недавно - на союзнической конференции выпрашивали помощь, британцы и французы куражились, намекая на нелады правительства с "общественностью", проявляли свои симпатии к ней.

Разумеется, демонстранты - это не думская общественность, но ведь и Керенский, кажется, трудовик. А Коновалов и иже с ним вообще защищали рабочего-оборонца Кузьму Гвоздева со товарищи, когда господин Протопопов посадил всю компанию из этой Рабочей группы Военно-промышленного комитета в "Кресты". Так что уж лучше помолчать, пусть говорят военные.

Военный министр посмотрел вопросительно на князя Голицына, тот понял, что у него просят слова, объявил:

– Его высокопревосходительство генерал Беляев...

"Мертвая голова" предложил, прежде чем стрелять в толпу, попробовать поливать ее водой из пожарных шлангов, как это делается в европейских странах.

– Это только возбуждает бунтовщиков, - огрызнулся Хабалов.

Министр народного просвещения, в свою очередь, предложил позвать на совещание председателя Думы Родзянко. Говорил, что квартира Михаила Владимировича рядом, в десяти минутах пешей ходьбы, а он, может быть, придумает что-нибудь вместе с Государственной думой.

Голицын отказался. Он не только не хотел переговоров с Думой, но сообщил, что государь дал ему заранее рескрипт о приостановке заседаний с пропуском на месте числа - поставить можно любое, хоть сегодняшнее. Нет, Думу привлекать к подавлению беспорядков не следует, а то возомнят о себе господа депутаты невесть что, потом с ними не справишься.

Покровский и Риттих вызвались ехать к Родзянке. О компромиссе с Думой говорили и некоторые другие высокопревосходительства. Но Голицын намекнул, что в случае переговоров с Думой и соглашения с ней придется пожертвовать одним из министров, против которого особенно настроена "общественность". Все посмотрели на Протопопова, но он не понял почему. Встал и сказал, что полиции он отдал распоряжение с сегодняшнего утра провести аресты большевиков, оставшихся на свободе членов Рабочей группы и других смутьянов. Списки подготовлены, наряды высланы. Возможно, удастся взять Петербургский комитет большевиков.