Чтение онлайн

После затянувшегося молчания фраза прозвучала, как удар хлыста. Чарли, не раздумывая ни секунды, протянул руку, сжав кулак, оттопырив лишь один, названный доном, палец. Не торопясь, как того и требовал ритуал, Коррадо Прицци открыл стоящую тут же коробочку красного дерева и извлек длинную серебряную иглу. Отсветы пламени играли на ней, пробегая по всей длине тонкого лезвия. Стоящие в тени люди неподвижно наблюдали за происходящим. Они находились за границей светового пятна и от этого казались темными призраками. Реальными были лишь две фигуры в центре, у столика с расставленным на нем десятком горящих свечей. Пламя, словно завороженное, потянулось к игле. Огненные бабочки порхали на темных фитилях в жарком, сжирающем слезливый воск, танце. Рука Чарли замерла как раз над этим желто-оранжевым магическим кругом.

Дон вцепился своими сухими, тонкими, но удивительно сильными пальцами в его запястье. Ощущение было таким, как если бы руку Чарли сжала пасть огромной собаки или стальное кольцо наручника. Даж® если бы ему пришло в голову вырываться, он вряд ли отважился бы на это. И не только потому, что подобный поступок означал полный и окончательный разрыв с семьей — а ее Чарли чтил превыше всего, после покойной матери и здравствующего отца, чья жизнь, кстати, тоже безраздельно принадлежала семье, — но еще и из-за глаз и прикосновения дона. Было в Крестном Отце нечто такое, что начисто лишало Чарли возможности сопротивляться. Темные, поблескивающие красным зрачки Коррадо При-цци гипнотизировали его, подавляли волю, глушили сознание. Он не мог сказать ни слова, сделать ни единого жеста, способного вызвать недовольство дона. Трудно сказать, какое чувство сейчас раздирало грудь молодого Портено. Благоговейный страх? А может быть, ужас и инстинктивное ощущение опасности, исходящей от сухой поджарой фигуры, стоящей перед ним в тусклых волнах блекло-осеннего воскового света? Или бессознательное, но бескрайнее, как небо Сицилии, почтение, замешанное на том же страхе? Нет, на этот вопрос Чарли точно не смог бы ответить. Нет. Да и нужно ли было отвечать? Ведь никто и не требовал от него слов.

Дон не торопясь поднял иглу и одним точным движением вонзил серебряное острие в подушечку указательного пальца Чарли.

Как говорил Энджело? «Постарайся не дергаться, малыш. Ничего страшного, конечно, в этом не будет, но ты постарайся…». Да, он постарался. Очень постарался. И гордился собой. Ни один мускул не дрогнул на его лице, хотя боль оказалась гораздо сильнее, чем Чарли предполагал. Раскаленным штырем она пронзила руку до самого локтя, и у него появилось желание выдохнуть на американский манер: «Дерьмо!». Одно это слово стоило бы ему всего. Убить бы Чарли не убили, но путь в семью был бы закрыт раз и навсегда. И опять же, дело не только в самом слове. Тут он сицилиец. За дверью, на расцвеченной желтыми листьями октябрьской нью-йоркской улице Чарли мог быть янки — кем, собственно, он и являлся — но здесь все сицилийцы. Ни один американец никогда не переступал порога этой комнаты. Правило чтилось свято, как «омерта».

Маслины глаз Коррадо Прицци едва заметно подрагивали, отыскивая какие-то, одному ему видимые и понятные, признаки слабости. Однако по улыбке, ломающей бескровные губы дона, серые, как выжженная полуденным зноем трава, Чарли догадался, что испытание выдержано им с честью. Он был благодарен боли. Она стряхнула с его тела и сознания гипнотические чары Крестного Отца. Вернула к жизни. Во рту пересохло, язык распух и обдирал нёбо, словно наждачная бумага. Появилось чувство, будто губы сейчас треснут и из них брызнет кровь. Тем не менее противный липкий пот покрыл спину Чарли, а рубашка намертво прилипла к коже.

И все-таки он заставил себя улыбнуться. Еле заметно, не вызывающе, но почтительно, давая понять, что вполне владеет собой и с нетерпением ждет продолжения ритуала.

Дон кивнул. Игла в его длинных чувственных пальцах дрогнула. Темно-вишневая дорожка крови окрасила ладонь Чарли. Она проползала по указательному и среднему пальцам, затем в углублении возле ногтей замедляла свой бег, и с новой силой начинала катиться вниз, заканчивая путь в виде сочных капель на лакированной, украшенной богатой инкрустацией поверхности стола. Чарли проследил глазами падение очередной частицы его жизненной силы и с некоторым удовлетворением отметил, что капля упала в еще теплую растопленную парафиновую лужицу. Было в этом что-то загадочное. Она умрет, застынет, через долю секунды превратившись в матовобелый ломкий кусочек воска, в котором будет похоронена его, Чарли Портено, кровь. Тоже умершая. Мертвое в мертвом.

Дон быстрым, мгновенным движением вонзил иглу себе в палец, подождал, пока кровь соберется в каплю, и торжественно объявил:

— Эти капли крови символизируют твое вхождение в нашу семью. Семью Прицци, — он прижал первую фалангу указательного пальца к ране на руке Чарли. — Смешав кровь, мы объединились. До самой смерти. Отныне семья будет защищать тебя.

— Сердце Портено учащенно забилось.

— А ты станешь охранять и защищать честь семьи Прицци. Клянешься ли ты в этом?

Теперь глаза всех присутствующих обратились к нему. Выжидающие, но спокойные, уверенные в ответе. Чарли пошевелил языком, собирая слюну у губ, сглотнул этот густой комок и сипловато произнес:

— Клянусь.

Темная, почти черная кровь — его и дона — упала на столик…

Да, именно так все и было. Он ощутил противный холодок в груди, словно и не сидел в жестком кресле в соборе Святого Патрика, а вновь стоял в душноватой темной зале особняка Прицци.

— Возьми это кольцо в знак любви и верности…

Голос невесты вернул Чарли к реальности. В эту самую секунду она как раз надевала кольцо на палец жениха. Хотя, наверное, сейчас уже мужа. Девушка была очень похожа на своего отца — Эдуардо Прицци. Только постройнее и гораздо симпатичней. А вот где она подцепила этого хлыща, и на кой черт он вообще ей сдался, Чарли, при всем желании, понять не мог.

Ходили слухи, что отец имел довольно неприятный разговор с дочерью, касающийся непосредственно ее выбора. Однако та сумела настоять на своем, и Эдуардо — по жизни, человек не самый суровый, — посоветовавшись с отцом, доном Прицци, махнул рукой и даже пообещал зятю помочь устроиться в мире шоу-бизнеса на довольно теплом местечке. Поговаривали, будто у парня впереди шикарная карьера голливудской звезды. Может быть, но кто не знает, что представляют из себя звезды кинобизнеса? Сегодня он сияет, как новенький доллар, а завтра вы вполне можете найти его под ближайшим мостом в картонной коробке. Не так круто, конечно, но верно в основе. А потом, все эти короли экрана спят с первыми попавшимися шлюшками, которых на любой киностудии пруд пруди. Чарли не удивится, если через полгода молодая найдет своего благоверного мирно дрыхнущим на супружеском ложе с одной из них. Эдуардо, ясное дело, не станет выносить сор, если вообще что-нибудь узнает. А еще через годик заплаканная Конни вернется в Нью-Йорк под отцовское крылышко. Парню, наверняка, прочистят мозги, отстрелив кое-что из его драгоценных достоинств, но кому от этого станет легче-то? Можно держать пари, что не Конни. Хотя, вполне возможно, он зря рисует себе будущее молодых в таких мрачных тонах. Кто их знает.

Ну не любит Чарли актеров, что тут поделаешь. Пожалуй, даже больше, чем многолюдные банкеты. Различные светские рауты не вызывали у него ничего, кроме скуки и стойкого раздражения. Девицы самых разных возрастных категорий липли к нему, как мухи, и их глупое щебетание подчас выводило Чарли из себя. Куда лучше скромные семейные торжества. Человек на тридцать, не больше. К слову сказать, он вообще считал себя наполовину американцем, и, хотя сицилийское гостеприимство не было чуждо Портено, индивидуализм и независимость мало-помалу завоевывали главное место в его мировоззрении. Разумеется, когда дело не касалось семьи. Чарли любил уединенность и начал жить отдельно, как только получил возможность достаточно зарабатывать.

— Спасибо Крестному Отцу. —

С его пентхауса, примостившегося на крыше высотного жилого дома в самом начале Флетбуш Авеню, что тянется до самого Рокэвей, отлично просматривались два моста — ближний, Бруклинский, и чуть дальше Манхеттенский. За ними новенькие башки-близнецы Международного Торгового Центра. В вечерних огнях серебрилась Ист-Ривер, сливающаяся с Гудзоном. А в хорошую погоду можно было увидеть Статую Свободы. Символ Америки, который Чарли принимал безоговорочно. Именно благодаря Свободе, он и жил так, как хотел. Свободе и Демократии.

— Во имя Отца, Сына и Святого Духа, — вновь провозгласил священник, осеняя молодых крестным знамением.

Похоже, церемония подходила к счастливому концу, чему Чарли искренне порадовался. Честно говоря, ему очень хотелось оказаться дома, скинуть с себя эту сбрую и встать под холодный душ. Но впереди ждал еще и банкет, улизнуть с которого возможным не представлялось. Придется по меньшей мере пару часов — так того требовали приличия — склоняться в толпе гостей, отвечать на чьи-то вопросы, мило беседовать с людьми, которых он никогда в глаза не видел и до которых ему не было никакого дела. Интересующим его людям, равно как и людям нужным, дань вежливости была воздана, а остальные Чарли мало интересовали. Если, конечно, они не были копами, пришедшими по его, Чарли Портено, душу. Но мелкие неприятности не в счет. Сегодня день свадьбы, и полицейские знают об этом, а значит, заварух, вроде проверки документов, не предвидится. Да и как им быть, когда в числе приглашенных есть очень влиятельные люди, включая, кстати, кое-кого из полицейских чинов, занимающих далеко не последнее место в жизни и делах города, а справа три ряда занято копами самого разного калибра, начиная с детективов и заканчивая теми самыми «шишками», о которых уже упоминалось выше.