Чтение онлайн

Филиппа полюбила этот городок, его забавное, маленькое чванливое казино со швейцарами-неграми, извилистую дорогу в Ниццу, оливковые рощи на далеких склонах гор, напоенное ароматом спокойствие вокруг…

— Здесь восхитительно! Это — чудесное место! — говорила она и желала купаться, желала бывать на скачках, желала ездить верхом, желала лазить повсюду.

Джервез находил миниатюрные игорные залы скучными до смерти, но Филиппа, побледневшая, с блестящими глазами, в первый раз в жизни играя в баккара, была охвачена азартом. Джервез стоял обычно за нею, объясняя игру, лениво забавляясь, довольный, потому что она была довольна, но героически подавляя зевок за зевком.

— Там, в залах, ужасно испорченный воздух, дорогая, — говорил он Филиппе за завтраком на веранде.

— А ты знаешь, этот блондин, без подбородка и с моноклем, выиграл вчера шестьдесят восемь тысяч франков! — отвечала мечтательно Филиппа.

— Я возьму тебя в Монте-Карло, — обещал, посмеиваясь, Джервез.

В казино они встретили уйму знакомых, и Филиппа провела вечер, играя и танцуя.

— Нравится? — спросил Джервез на обратном пути.

— О, я в восторге! Обещала Фордайсам, что мы будем завтра с ними обедать, а Генри Фордайс будет учить меня шимми.

Джервез, которому вначале было интересно наблюдать Филиппу в роли хозяйки дома, почувствовал себя бесконечно усталым через неделю-другую приемов с коктейлями, внезапными пикниками или непринужденными танцами на вилле; казалось, что он видел Филиппу лишь тогда, когда она, совсем обессиленная, очаровательно улыбаясь, шла спать, или когда она, свежая, как само утро, весело насвистывая, бежала с ним наперегонки в ванную.

Приехали Фелисити и Сэм и почти ежедневно куда-нибудь уводили с собой Филиппу.

— Как тебе нравится замужество? — спросила, лукаво улыбаясь, Фелисити, когда они однажды очутились наедине.

Филиппа зарделась.

— Я… я совершенно счастлива.

Ни за какие блага мира не стала бы она говорить о Джервезе с кем бы то ни было. Фелисити в первый раз показалась ей вульгарной.

Мало-по-малу она стала вести прежний образ жизни, так как на Ривьере было то же общество, что и дома, и так же проводило оно дни.

Джервезу все это надоело: он испытывал смутное разочарование и был отчасти рад письму кузена Блэдса Мойра, управляющего Фонтелоном, который звал его домой.

Филиппа и он остановились в Париже, поселились в отеле «Ритц», и Джервез в первый раз накупил своей жене «вещей».

Париж был для Филиппы, как она говорила, замкнутым городом. Он оставил ее лицом к лицу с Джервезом, и, хотя она вряд ли сознавала, что именно это явилось причиной ее скуки, она чувствовала безумную радость при виде утесов Дувра.

Она поймала Джервеза за руку:

— Разве не божественно возвращаться домой?

А он печально и с грустью вспоминал о том, как он мечтал о нескольких месяцах наедине с Филиппой, когда они уезжали из Англии на второй день своего медового месяца.

— Ты действительно рада?

Она рассмеялась от полноты чувства.

Было начало апреля, а зима была долгая; отдельные миндальные деревья блестели, словно розовые драгоценности, на фоне голубого с серебром неба, когда машина мчалась в Фонтелон, и аметистовая полоска дыма, который так любила Филиппа, вдруг вырвалась из леса.

— О, деревня весной! — оживленно воскликнула молодая женщина. — Все возвращается к жизни! Взгляни — подснежники и фиалки на холме, и почки на деревьях!

Джервез сказал:

— Мы уже четыре месяца женаты — знаешь ты это?

— Четыре? А как ты думаешь: бывает ли когда-нибудь больше облаков, чем в апреле?

Было совершенно невозможно говорить с ней на личные темы, или, если это неожиданно случалось, — удержать ее на этом.

Ее мысли блуждали; те, которые она выражала, были так же мало связаны между собой, как резвые ножки молодого жеребенка.

— В ней нет сосредоточенности, — подумал Джервез, не в силах удержаться от критики.

Но в Фонтелоне появилась новая Филиппа. Она была поглощена садом, домом, лошадьми и собаками. Она выглядела ребенком в своих простеньких платьях без рукавов; но в интересе, который она проявляла к своему дому, не было ничего детского.

Кардоны приехали в конце недели, перед Троицей. Был один из тех поразительно жарких дней, когда солнце печет сильнее, чем в июле. Фонтелон был невыразимо прекрасен: ракитник ниспадал золотым каскадом, сирень цвела, как никогда, парк раскинулся, блестя нежной зеленью.

Радость этого золотого дня заставляла кровь быстрее обращаться в жилах Филиппы. Жизнь, которую она находила немного трудноватой, теперь вошла в свою колею, Филиппа привыкла к ней, и вот все цвело в сиянии и красоте.

Мать спросила:

— Дитя мое, ты действительно счастлива?

И Филиппа ответила:

— Очень, дорогая!

— Джервез кажется… ну… довольно молчаливым. Ты не находишь? — осмелилась спросить мужа миссис Кардон, когда они остались одни.

— Молчаливым? Что значит «молчаливым»? — ответил воинственно Билль.

— Кроме того, наша маленькая Филь…

— Ну, если Филь говорит за всех, у него не может быть много шансов вставить свое слово, не так ли?

— Билль, ты уверен, что они счастливы?

— Счастливы? О, господи, ну разумеется — они счастливы! Ты ведь не ожидаешь от них, чтобы они пели и плясали от радости?

— Нет, но когда мы были женаты всего полгода, мы не были, как они. «Джервез», «Филиппа»… даже не «Филь»…

Билль встал с кресла и направился к кушетке, миссис Кардон подвинулась, освободив ему место возле себя.

— Ради Бога, перестань выдумывать всякую всячину, дорогая! — сказал он, пытаясь ее утешить. — Это ни к чему не приведет, да ничего в данном случае и нет. У Джервеза и Филь все в наилучшем порядке, и они прекрасно ладят между собой, как мне кажется. — Он ласково обнял ее. — Ты всегда была склонна волноваться за детей, не так ли? А они никогда в этом не нуждались! У Филь все идет отлично. Джервез дает ей полную возможность делать абсолютно все, что ей нравится, а я еще ни разу не видел молодежи, которой бы это не нравилось. Подожди немного, дорогая, и когда начнут появляться детишки, это оживит немного Джервеза, а Филь станет солиднее. — Он высвободил руку и стал искать папиросу. — Филь тебе еще ничего не сообщала? Я хочу сказать — никаких новостей?