Чтение онлайн

Александр Александрович положил на стол журнал, кивком головы разрешил ученикам сесть.

На первой парте подняла руку Зина Зайцева. Александр Александрович подошел к ученице и, приставив к уху свою руку, склонился к ее парте.

– Александр Александрович, – громким, пронзительным голосом сказала Зина, – правда ли, что к нам в Погорюй приезжает Шолохов?

– Правда, – ответил Александр Александрович. – Подробности после урока.

Саша повернулся и уничтожающе поглядел на парту, где рядом с Пипином Коротким сидел смущенный Миша. Его черные глаза виновато бегали по классу, избегая взгляда Саши и Александра Александровича.

– Ну, теперь обо всем забыть. Все мысли долой, освободить голову для величайшей в мире науки – математики, – сказал Александр Александрович.

Он закатал рукава белой вышитой косоворотки, точно собирался ринуться в бой, и окинул класс внимательным взглядом.

Тридцать пар глаз – карих, голубых, серых – смотрели на него серьезно и доброжелательно.

– Хорошо! – удовлетворенно сказал Александр Александрович. – В прошлый раз мы условились, что сегодня будем говорить о перестановках. Размещения из т элементов, взятые по т, различающиеся только порядком элементов, называются перестановками. Например…

Александр Александрович подошел к доске, взял мел и повернулся к классу. Взгляд его встретился с углубленными в себя, тревожными глазами Саши.

Брови Александра Александровича страдальчески изогнулись:

– Коновалов, перестань думать о постороннем. Математика – абсолютная монархия. Она царит одна и ни с кем делить своей власти не может. Ведь ты не повторишь того, что я сейчас сказал?

– Не повторю, – вставая и краснея, сказал Саша.

– Потом спрошу тебя, о чем думал… Итак, перестановка из двух элементов: а и в, – он написал на доске а и в, – будут размещения из двух по два, то есть… – он написал ав и ва. – Теперь выпишем все перестановки из трех элементов. – Он со скрипом написал на доске: авс, асв, вас, вса, сав, сва. – Понятно?

– Понятно, – ответил класс одним дыханием.

Но Саша Коновалов по-прежнему сидел с отсутствующим взглядом.

Брови Александра Александровича снова страдальчески изогнулись:

– Коновалов, ты можешь повторить?

Саша встал и даже побледнел:

– Нет.

– Тогда выйди из класса. Ты мне мешаешь.

Саша беспрекословно пошел к дверям.

Теперь покраснела Стеша и с большим трудом заставила себя слушать урок.

Александр Александрович некоторое время стоял молча спиной к классу и с раздражением думал о Коновалове и о себе: «Зря погорячился!» Затем он повернулся и стал объяснять формулы числа перестановок.

После уроков учитель и ученик сидели в классе, на первой парте, друг подле друга. В дверь, будто бы невзначай, то и дело заглядывали одноклассники.

– Учиться стал хуже. На уроках думаешь о чем-то постороннем, – вполголоса говорил Александр Александрович. – Случилось что-нибудь? Может, советом помочь? А на меня не сердись. Вертись, переговаривайся, но слушай. А у тебя было совершенно отрешенное выражение лица. Мешал ты мне. Вот я и погорячился.

Саша всегда тянулся к Александру Александровичу. Ему захотелось рассказать учителю и о себе, и о Стеше, и о той неприятности, которую он переживал. Но как можно было говорить о самом сокровенном, когда у стен и у окон были длинные ученические уши?

– Я принесу вам свой дневник, – краснея, сказал Саша.

– Лучше не весь, а лишь то, что относится к нашему разговору.

Но Саша принес Александру Александровичу весь свой дневник, который вел с седьмого класса.

Через несколько дней после этого разговора с Сашей, вечером, в те часы, когда ученики были заняты неотложными общественными делами, Александр Александрович пришел к Листковым. Он громко постучал в дверь и, не слыша ответа, открыл ее.

Людмила Николаевна приветливо встретила классного руководителя Стеши. Она пригласила учителя в комнату. У дверей он споткнулся о скатанный половик. Дальше путь преградил открытый чемодан, из которого в беспорядке свешивались на пол старые, видимо, давно не ношенные платья, какие-то дырявые занавески, облезлые меховые воротники, чулки. Александр Александрович обошел чемодан, приблизился к столу. На столе, засыпанном землей, лежали черепки цветочного горшка. На стульях висели платья.

«Должно быть, генеральная уборка. Не вовремя пришел», – подумал Александр Александрович.

Людмила Николаевна проворно сдернула платья, бросила их на подоконник, ладонью стерла пыль с сиденья и придвинула стул гостю. Сама она тоже села у стола.

– Насчет Стэвы? – с тревогой спросила она громким голосом.

– Да, – сказал Александр Александрович и осторожно положил на край стола белую фуражку.

– Вы уж извините, – указала хозяйка на стол. – Горшок от цветка разбила. – Другого беспорядка в комнате она, казалось, не замечала. – Так в чем же Стеша провинилась?

– Провинилась? – удивился Александр Александрович. – Ни в чем. Девушка серьезная, учится неплохо. Не за тем я к вам пришел. Разговор длинный. От дела не оторву?

– Нет, нет!

Людмила Николаевна поправила халат, волосы и, сложив на коленях маленькие, полные ручки, приготовилась слушать. Она любила поговорить с образованными людьми.

– Так вот, Людмила Николаевна, разговор будет о любви.

– О любви? – изумилась она, вспыхнула и хотела было прикрыть окно, выходящее на улицу.

Но Александр Александрович, усмехнувшись, пояснил ей:

– Разговор безобидный. Не бойтесь.

Он некоторое время молчал, собираясь с мыслями, и начал с главного:

– У Стеши с Сашей Коноваловым дружба с девятилетнего возраста.

– Не говорите! – с возмущением отрезала Людмила Николаевна. – И я ничего не могу поделать!

– Стаж большой, – не отвечая на ее слова или, может быть, не слыша их, продолжал Александр Александрович. – Вероятно, чувства серьезные.

– Пустяки! Легкомыслие одно! – пренебрежительно махнула ручкой Людмила Николаевна. – Я запретила Саше бывать у нас, и все пройдет.

– Вот по поводу этого запрещения я и хочу поговорить. Как педагогу, мне приходилось не раз наблюдать чувство дружбы у моих учеников. У некоторых это было действительно пустяком и легкомыслием. Но у некоторых чувство было серьезное, возвышенное. Такую дружбу я, признаться, не пытался останавливать. В дружбе Саши и Стеши нет ничего плохого, поверьте мне, Людмила Николаевна. Я достаточно знаю их отношения. Чувства эти искренние, чистые. Это очень красивое чувство, которое, может быть, на всю жизнь останется самым светлым воспоминанием…

Александр Александрович замолчал и вспомнил себя.

…В теплый зимний вечер он идет рядом с Катей. Им по пятнадцать лет. Нет за плечами у них прошлого, неясны еще мечты о будущем. Они живут только настоящим: тихим скрипом снега, ничего не значащим и таким значительным разговором, легким смущением оттого, что он, когда она поскользнется, осторожно придерживает ее за локоть.

– Прошло двадцать пять лет с тех пор, как с той девочкой я бродил вечерами по зимним улицам маленького города, – неожиданно продолжил вслух свои воспоминания Александр Александрович, – а помню, как вчера, и, когда вспоминаю, в душе всякий раз поднимается тоскливое смятение. А вы говорите…