Чтение онлайн

– Взяли моду допускать в больницу посторонних!

Прасковья Семеновна, маленькая, в серой косыночке на голове, в синем халате, с лицом иссиня-белым, умоляюще посмотрела на него. В ее больших серых глазах было столько страдания, что врачу стало не по себе.

– Пошли бы домой, отдохнули, мамаша, – мягко сказал он.

Прасковья Семеновна не ответила. Врач ушел. Она долго еще стояла в коридоре, потом, цепляясь за стену, медленно пошла в палату.

Илью Николаевича остановила Софья Васильевна:

– Вас в прихожей ребята дожидаются. Верно, всем классом пришли!

– Какие ребята?

– Из школы. Товарищи Коновалова.

– Опять товарищи! Только и делаю, что школьников принимаю! – ворчал Илья Николаевич.

В прохладной пустой прихожей, с желтыми бревенчатыми стенами и такими же желтыми скамьями с решетчатыми спинками, у большой холодной печи, занимающей треть стены, стояли мальчики и девочки. Их было не меньше тридцати, учащихся седьмых – десятых классов.

Илья Николаевич открыл дверь и удивился, что ребят было так много и что в прихожей, где они собрались, стояла необыкновенная тишина.

От толпы отделился Миша.

Как и все другие мальчики, он держал в руках шапку и безжалостно теребил ее белую меховую оторочку.

– Здравствуйте, Илья Николаевич! – сказал Миша и сделал какой-то странный полупоклон. – Вот все мы согласны дать кожу Саше Коновалову.

У Ильи Николаевича от изумления подскочили брови.

– Список вот, пожалуйста! – Миша расстегнул темно-коричневый меховой тулупчик с длинным ворсом, из бокового кармана черной вельветовой куртки достал бумажку и протянул ее врачу.

Илья Николаевич взял список, повертел его в руках.

– Это ведь очень больно, ребята! – сказал он.

– Мы знаем! – вздохнул самый маленький школьник в пальто с отцовского плеча.

– У Сережки взяли кожу, у Пипина Короткого – тоже. Они же вытерпели. Вот с меня и начните, я первый в списке, – сказал Миша и начал снимать тулуп. Руки у него заметно дрожали.

Доктор остановил его:

– Что ж, ребята, когда нужно будет, я вас по этому списку позову… Комсомольцы вы?

– Комсомольцы! – хором ответили ребята.

– Саша-то нашим секретарем был… Надолго, доктор, мы без вожака-то? – спросил Миша.

Он смотрел на доктора вопросительно и требовательно.

– Скрывать не стану, состояние Коновалова тяжелое…

– Он может умереть? – широко открывая большие, голубые глаза, спросил Никита.

Доктор вскинул брови, склонил голову, развел руками.

Несколько мгновений прошли в полной тишине.

– Возьмите кожу прямо сейчас!.. – умоляюще сказал Миша.

– Понадобится – обязательно возьмем, – пообещал Илья Николаевич. – Ну, а теперь до свидания!

С той минуты, когда на пожаре Стеша услышала крики о помощи и кто-то в толпе назвал Сашино имя, с той самой минуты для нее время словно остановилось, показалось, что молодость ушла и на свете осталась она одна-одинешенька, со своими несбывшимися мечтами, со своим неисходным горем.

Расталкивая толпу, она пробралась к мастерской и увидела, как вынесли Сашу с запрокинутой головой, с бесчувственно повисшими руками. Она думала, что он мертв, и не могла совладать с собой. Заломив руки, она закричала так, что вокруг нее все затихло.

Вместе с матерью Саши и его школьными друзьями она бежала за носилками до больницы, ничего перед собой не видя, спотыкаясь, как слепая. В больницу пустили только мать. Но толпа не расходилась, и среди Сашиных друзей у крыльца стояла и Стеша, без кровинки в лице, и ждала, как распорядится судьба.

Вот тогда-то в первый раз на крыльцо вышла Софья Васильевна и сказала:

– Состояние тяжелое. Ожоги занимают очень большую площадь. В сознание еще не приходил. Да и хорошо: хоть боли не чувствует.

Стеша отделилась от толпы, бросилась в березовую рощу, обхватила руками тонкое деревце, прижалась к нему щекой и неутешно заплакала. Вскоре ее нашла Зина Зайцева. Она обняла подругу и стала утешать:

– Ну успокойся, жив же он. Молодой, здоровый, выживет обязательно! Поправится, снова придет, сядет за свою парту. – И не удержалась, сказала то, что слышала в толпе: – Говорят, ожоги сильные, особенно лицо. Ну, пусть следы останутся. Ты же его не разлюбишь за это?

– Пусть обезображен. Пусть без ног, без рук, только бы жив! – рыдала Стеша.

– Вот как ты его любишь! – не то с удивлением, не то с завистью сказала Зина.

Она не знала еще такого чувства. Но Саша всегда нравился ей, и, если б не Стеша, не Сашино чувство к ней, Зина, конечно, дала бы волю своему сердцу.

– А другие, знаешь, на человека с лица смотрят, – продолжала Зина. – У моей старшей сестры, Лены, на фронте муж был ранен. Вернулся домой – узнать нельзя: на лбу шрам, на щеках рубцы, подбородок срезан. Так она в тот же день от него ушла. «Кажется мне, говорит, что это не он». Вот какая!

– Какая гадкая, бездушная!.. Нет, не любила она его!..

Стеша представила Сашу с рубцом на лбу, со шрамами на щеках, с изуродованным подбородком. Неужели бы поколебалась тогда ее любовь к нему? Нет! Никогда! Наоборот. Любила бы его еще больше, как мать любит больше других свое искалеченное дитя.

– А может, ты ошибаешься? Может, тоже разлюбишь, когда он вернется со шрамами?

– Уйди, Зина, оставь меня, мне одной легче! – умоляюще сказала Стеша, снова прижимаясь щекой к стволу березки.

– Нет, пойдем домой. Я тебя провожу, – опомнилась Зина. – Отец тебя еще на пожаре искал.

– Оставь меня, уйди! – повторила Стеша и опять зарыдала.

Зина удивленно посмотрела на подругу.

– Ну, побудь одна, побудь, – снисходительно разрешила она, – а я, может, что-нибудь еще о Саше узнаю. – И Зина пошла к ребятам.

Вы помните тот вечер, когда начался пожар МТС? Екатерина Ермолаевна рассталась тогда с Александром Александровичем в полной уверенности, что то была их последняя встреча. Она долго стояла в темноте около низкого белого дома с двумя окнами, выходящими в палисадник, где прожила четыре дня. Она пыталась унять слезы и успокоиться. Потом увидела зарево и, как все жители Погорюя, побежала на пожар. Здесь был Александр Александрович, и она не отрывала от него глаз, прячась в толпе и считая, что судьба сжалилась над ней, дав ей возможность еще раз его увидеть.