Чтение онлайн

Она привстала, протянула руку к телевизору, приглушила звук.

Велела:

— Рассказывай.

«Алые паруса» я читал несколько раз. И при каждом прочтении эта история виделась мне с новой стороны. Сейчас я выбрал ту, что приглянулась бы десятилетней девочке, уже шагнувшей на путь становления подростком. Слова и выражения подбирал интуитивно — опирался на свой немалый опыт в общении с женщинами. Делал акцент не на приключениях героев и не на неожиданных поворотах сюжета, а на мечтах и переживаниях Ассоль. Понял, что выбрал верный ориентир, двигался в правильном направлении. Потому что быстро завладел Зоиным вниманием. Следил за выражением лица Каховской. Наблюдал за тем, как ирония во взгляде девчонки сменилась интересом. Потом заметил блеснувшую в глазах Зои влагу (когда рассказывал о свалившихся на «несчастную» Ассоль испытаниях).

Я добрался в своём пересказе до первой встречи Артура Грэя с Ассоль. В красках расписал, как парнишка бродил по лесу, как нашёл там спящую девушку — оставил ей свой перстень. Какие автор повести привёл логические обоснования поступку Артура, я уже не помнил. Поэтому сделал упор на эмоциональной составляющей сцены в лесу; на том, что Грэй с детства любил «картины без надписи» (запомнилось мне это его чудачество). Заявил: Артур был поражён красотой Ассоль, он влюбился в девушку «с первого взгляда». Я не объяснил, почему в тот раз парень не поговорил с Ассоль — обошёл этот момент «стороной». Сообщил, что Грэй отправился в деревню, где проживала «запавшая ему в душу» девушка, и там услышал от местных жителей, что Ассоль сумасшедшая.

Зоя Каховская сжала кулаки, смотрела будто бы мне в лицо, но словно не видела его — насквозь пронзала взглядом мою голову. Понял, что мысленно она бродила сейчас вместе с Артуром Греем по деревеньке. Сжимала челюсти: намеревалась ринуться в атаку на болтливых и злобных обидчиков дочери рыбака. Я намеренно сгустил краски, добавил в голос трагичных ноток. Но двигался строго по сюжету, не вставлял в историю «отсебятину»: чтобы меня (потом, когда Зоя доберётся до оригинала) не уличили во лжи. Представил вдруг Зою Каховскую сидящей в кинотеатре во время просмотра «Титаника» или «Ромео и Джульетта» с Леонардо ДиКаприо в главной роли (вот где она бы вволю наплакалась). Невольно улыбнулся — разрушил трагизм повествования.

В комнату заглянула Елизавета Павловна, поманила меня рукой.

Я замолчал (оборвал рассказ на полуслове).

Зоя вздрогнула (будто вернулась из забытья) метнула в мать рассерженный взгляд.

— Миша, — сказала Елизавета Павловна. — Пора.

— Всё будет хорошо, — шепнула Каховская, когда мы вышли в прихожую.

От неё пахло духами и кофе (смесь из ароматов получилась неприятная, будто в капучино вместо взбитых сливок налили пену для ванны). Женщина на ходу поправила мне воротник, стряхнула с моего плеча пылинки (или разгладила морщинки на ткани?). Придирчиво осмотрела мой наряд, но не нашла, к чему ещё придраться. Несколько раз глубоко вздохнула: выравнивала участившееся дыхание. Мне показалось, что Каховская нервничала. Будто шла на допрос к строгому следователю; или провожала юного пионера на встречу с генсеком. Она улыбнулась — чтобы взбодрить меня.

— Я тебя надолго не отвлеку, Миша, — сказала она.

Теперь Елизавета Павловна говорила громко: явно рассчитывала, что услышу её слова не только я. Взяла меня за руку, потащила за собой, будто прицеп. Я едва ли не впервые после выхода из больницы почувствовал себя маленьким ребёнком. Но не высвободился из крепкой хватки женских пальцев. Только вздохнул: подумал, что красотки не скоро вот так же нетерпеливо будут вести меня к себе в спальню (пока я был способен им разве что любовные романы пересказывать). Вздохнул. Шаркал тапками по ковру, рассматривал серьгу с рубином, что блестела на потемневшей то ли от духоты, то ли от волнения мочке уха Каховской.

В кухню я вошёл следом за хозяйкой квартиры. Первым делом рассмотрел на мойке кофемолку и медную турку. Только потом увидел «клиентку» (когда выглянул из-за плеча Каховской). Гостья не выглядела юной (навскидку: дамочка вплотную подобралась к полувековому юбилею) и не показалась мне стройной (под центнер весом). Она сидела за столом — на том самом месте, где я недавно пил кофе. Будто нехотя помахивала перед собой журналом: пыталась высушить блестевшие на её лбу капли пота. Женщина равнодушно прошлась по моему лицу взглядом (не поздоровалась). Потом обратила свой взор на Елизавету Павловну.

— Вот, о чём я вам говорила, дорогая, — сказала Зоина мама.

Она подтолкнула меня в спину — ближе к столу.

— Взгляните на качество исполнения, — продолжила Каховская. — И это ручная работа!

Она заглянула мне через плечо, ткнула пальцем в мой сосок, прятавшийся под вышитым на кармане рубахи корабликом.

— Посмотрите, какие ровные стежки, — говорила Елизавета Павловна (едва ли не мне в ухо). — Ниточки лежат аккуратно. Одна к одной! Нет к чему и придраться. В магазине вы ничего подобного не найдёте.

Она снова меня толкнула — ближе к женщине. Я сделал короткий шаг, упёрся животом в стол (пуговица впилась в кожу — неприятное ощущение: защитой в виде «кубиков пресса» или «пивного брюха» я пока не обзавёлся). Гостья склонилась над столом (тот застонал под тяжестью её груди). Вытянула короткую шею, близоруко сощурила крохотные глазки. Уронила журнал («Работница», седьмой номер за тысяча девятьсот восемьдесят четвёртый год). Я увидел на обложке светловолосую женщину в форме (лётчица?), прочёл: «Всегда быть на высоте» — девиз Инны Копец». Отметил, что фамилия у Инны с обложки… необычная.

— Представьте, как будет смотреться алая роза на моём платье, — говорила Каховская. — И не придётся заказывать новое! Да с таким рисунком его никто и не узнает. Не скажут, что я уже который год ношу одно и то же!

Её ладонь легла мне на плечо.

— Вот, потрогайте сами, дорогая, — попросила Елизавета Павловна. — Почувствуйте, какая гладкая вышивка. Скажите: разве я не права? Ювелирная работа! У этой мастерицы просто золотые руки!

Гостья облизнула свои пухлые губы (будто разглядывала не кораблик, а заварное пирожное). На реплики Зоиной мамы она не отвечала. Не реагировала и на стоны стола, оказавшегося под тяжестью её тела. Меня так и вовсе, словно не видела. Однако рисунок на моей рубашке изучала пристально, с интересом (с видом ценителя и знатока). А я смотрел на лицо женщины — взглядом исследовал на нём лабиринты морщин. И ощущал себя моделью на подиуме (не фотомоделью, а ожившей вешалкой для одежды). Женщина решительно оттопырила палец, нацелила им в мой сосок (или всё же в кораблик?).

Я не позволил ей прикоснуться к маминой вышивке: резко выбросил перед собой руку — вцепился гостье в предплечье.

И временно ослеп от яркой вспышки…

— …Фаина Руслановна, не переживайте, — услышал я звучавший на фоне монотонного поскрипывания женский голос. — Доктор Рыбин проводил подобные операции десятки раз. Он один из самых опытных кардиохирургов не только в нашем городе — во всём Советском Союзе. Да вы и сами об этом знаете. Доктор хорошо отдохнул во время отпуска. Он полон энергии и оптимизма…

Я вдыхал ещё не забытый больничный аромат. Слушал голос и скрип колёс каталки. Холодный воздух забирался под простыню, гонял по моей коже стайки мурашек. Я смотрел перед собой. Яркая пелена, наконец, рассеялась. Понял, что меня везут по широкому коридору с белыми стенами. Увидел склонённое надо мной лицо в медицинской маске и проплывавшие в вышине (на потолке) одинаковые лампы…

— Миша, ну и напугал же ты нас! — раздался в темноте голос Елизаветы Павловны Каховской.