Чтение онлайн

— Зеркало, — произнёс я.

Женщина прервала свой монолог.

— Что ты сказал, сынок? — переспросила она.

Я повторил свою просьбу. Надя Иванова чиркнула молнией, поспешно сунула руку в сумку, загрохотала «нужными женскими вещами». Её напускная весёлость исчезла. Суетливые движения женщины выдали волнение. Я скосил взгляд на Надино лицо, ставшее вдруг серьёзным и сосредоточенным. Снова порылся в памяти — попытался найти там хотя бы крошечный намёк на то, что всё же видел эту женщину до аварии. Вспомнил слова Ивановой о том, что (якобы) говорил о моем состоянии доктор: будто бы я потерял память. Подумал, что память — сейчас едва ли не единственное, на что я не мог бы пожаловаться.

— Вот.

Надя показала мне овальное косметическое зеркало, вставленное в красный пластиковый корпус.

— Мишенька, — сказала она, — ты хочешь на себя посмотреть?

— Да.

Женщина улыбнулась. Она бросила беглый взгляд на своё отражение, поднесла зеркальце к моему лицу. Не слишком близко: на зеркальной поверхности отразилась не только голова с коротко остриженными светло-русыми волосами, но и тонкая шея, и часть смятой подушки. Я дважды моргнул — отражение повторило эти действия (без задержки). Сглотнул собравшийся в горле комок. «Ты тот самый Припадочный из третьего «А», — вспомнил я слова рыжего соседа по палате. Никаких шрамов или царапин я на лице (что смотрело на меня из зеркала) не заметил. Как и своего лица.

Понял, что вокруг меня всё не реально — и эта палата, и находившиеся в ней люди. Они всего лишь плод моего воображения — без сомнения. Они мне снились, пока я лежал без сознания (после аварии) в отделении реанимации и интенсивной терапии одной из великозаводских больниц. Точно: я сейчас спал и видел сон! Потому что я увидел в зеркале вовсе не себя. Не Павла Викторовича Солнцева. Обнаружил там большеглазого, бледнолицего мальчишку. Незнакомого… но чем-то похожего на следившую за моей реакцией Надежду Иванову. «Это её сын, — подумал я. — Миша Иванов».

Первая стадия принятия неизбежного была у меня во время дневной встречи с Надеждой Ивановой — отрицание. Я анализировал всё то, что женщина мне наговорила за прошедшие с момента моего появления в этом сне время. Вспоминал её слова о моих «приступах» и о «потере памяти». Воскрешал в памяти её истеричные рыдания. Понимал, что поведение Ивановой выглядело странным даже для коматозного сна. А рассказы о том, что я её сын, неделю пролежавший без чувств (в коме?) — не что иное, как подсказки моего сознания: я в действительности находился в медикаментозном сне.

Вторая стадия — гнев — началась после ужина. Она накатила внезапно, будто цунами «накрыла» меня «с головой». Я радовался, что Надя Иванова уже ушла: не услышит так и норовивших сорваться с моих губ грубых слов. Буквально скрежетал зубами, слушая надоедливого рыжего мальчишку. Тот щебетал о своей школьной жизни, рассказывал о своей семье, продолжал величать меня не иначе как Припадочным. Парень не обращал внимания на мои обещания «надрать» ему уши. Ему здорово повезло, что я не мог пошевелиться: в ином случае я непременно отвесил бы конопатому звонкий подзатыльник.

Ночь я проспал, как младенец. И видел сны… во сне. Этот факт не рассердил меня — заставил задуматься. Я призвал на помощь логику: попытался найти противоречия и несуразности в своём так походившем на реальность видении. Доказывал себе, что вовсе не потерял память (даже мысленно воспроизвёл в голове несколько заученных ещё в школьные годы стихотворений). Убеждал себя, что не являюсь десятилетним Мишей Ивановым. Потому что прекрасно помню своё настоящее имя и все значимые события своей почти полувековой жизни — настоящей, а не вымышленной.

Вот только я понимал, что к воспоминаниям о «настоящей» жизни добавилось уже немало новых — впечатления о пребывании в больнице. Моя больничная жизнь (пусть и воображаемая) длилась второй десяток дней. И пока я не видел признаков того, видения вскоре развеются. Я примерно представлял, во что превратилось моё «настоящее» тело после встречи с лесовозом. Поэтому не надеялся вернуться в реальность в ближайшее время. А это значило, что пробуду в «медикаментозных видениях» ещё долго. Призвал себя не паниковать и не злиться. И если не смириться с новыми обстоятельствами, то хотя бы потерпеть.

До этой злополучной поездки в Санкт-Петербург и подумать не мог, что буду так сильно скучать по жене и детям. Давно считал, что мы с супругой надоели друг другу, что неплохо чувствовали себя, проживая порознь. И только теперь, в этом сне, отметил: хочу увидеть лицо жены, услышать её хрипловатый насмешливый голос. Злился, что супруга не навещала меня в больнице. Но особенно сильно грустил от того, что обо мне позабыли и дети. Оба моих мальчика за все эти дни не переступали порог моей больничной палаты. Но ведь на самом деле такое не случилось! Дети и жена не забыли меня, а лишь остались за пределами этой новой реальности.

«Могло быть и хуже», — думал я, наблюдая за попытками медсестёр оживить моё тощее детское тело — то, что досталось мне в этом сне. Лежать в палате и слушать болтовню рыжего паренька — всё же приятнее, чем жариться у чертей на сковородке. А ведь моё воображение могло придумать и иные варианты вымышленной жизни, не столь безобидные. «Похоже, сработали детские комплексы и записанные в подсознание мечты», — подумал я, когда в палату снова вошла Надя Иванова. В настоящей жизни я вырос без матери: та умерла, рожая мою сестру (их похоронили рядом). Вот я и придумал себе маму — на время.

Сегодня Надя Иванова изменила своим привычкам. Хотя начался её очередной визит, как обычно. Надежда Сергеевна снова вручила конопатому мальчишке горсть конфет (будто внесла арендную плату), придвинула к моей кровати скрипучий стул. Поцеловала мою руку, поправила мне одеяло. Сообщила, что с каждым днём я выгляжу всё лучше, что не сомневается: совсем скоро мы с ней пойдём домой — пешком. Вот только она не продолжила рассказ о жизни своего сына (так она пыталась «разбудить» мою память). Но и сидеть рядом со мной молча не собиралась. Женщина принесла с собой книгу.

Она продемонстрировала мне и рыжему потёртую обложку с библиотечными пометками («Кирилл Булычёв, — прочёл я. — Сто лет тому вперёд»). Заявила, что будет нам читать. Сказала, что хорошая история поднимет нам настроение и поспособствует выздоровлению. Ни я, ни мой сосед по палате не отказались от её предложения: рыжий умаялся от безделья, а я устал слушать его жалобы на скуку и его дурацкие рассуждения о больничных завтраках-обедах-ужинах. Хорошая аудиокнига скрасила бы нам время. Я с грустью вспомнил, что моя коллекция аудиокниг осталась в покорёженном автомобиле.