Я в брошенной марле увидел густеющий луг, где вкаждой ячейке зарыт одуванчика шорох – онвыпуклый гипс и дыхания девичьих рук,и собранный в след от ракетницымедленный порох. Всё это – искусственный сон набольшой высоте, где в пьезо-оркестре играетблестящий Гагарин – колышется облако,Ленин скребёт мавзолей, одетый,по-белому, как медоносный гербарий. Но тянутсягубы ко мне словно магниевый сплав, дыхнёти отступит назад винтовая опора – и лес,как один монотонный гружённыйсостав, к себе в этот раз прижимает меня до упора.В нём хочется петь и берёзовый воздух плести,а после бежать наутёк по распластаннымкронам – и мышечной силой – каклодочной жердью грести – застряв позолоченнойспицей в груди Аполлона. Когда бы ни музыка,всюду сошёл налегке, усидчивым газом водной из шахтерских кабинок, чтобвидеть бурлящие руды, как кровь в желваке, покаот неё не отняли бордовый суглинок. Утянет кврагам аккуратный бикфордовый шов, гдеты на простынке сутулясь наперниклатаешь – а рядом латает свой собственный голодИов и крылья откинула мокрая тень бельевая.Избавиться разом и тихо смотреть на пин —понг – тот шарик, себя бальзамируя,сделает чудо – то станет похожимна вышедший к морю Меконг,то в воздухе встречномзастынет куском– –изумруда.
Варежка
Весомое, двуручное тепло – цветная память опрошедшем лете – ты дунешь на ладонь,как на стекло, и звон, хрустальныйзвон, пойдёт повсюду: в нёмпара рыб и праздничное блюдо, и дерево, чтов дерево вросло. Вся эта близость, схожаяс родством, есть непременно холоди комета, звезда зажжённаянад ёлкой в Рождество – дверной глазок плюсбезвозмездный дар – рука пятиконечнаяодета, а в ней пожар. В ней иволга,поющая навзрыд, нечаяннаядетская пропажа – спохватишься,ну а она всё там – фигуркойподвесного пилотажас резиночкой,– –пришитойк рукавам.
Песочница на заднем дворе
От повернувшихся ко мне спиной – тень отделяетсягустой молочной пенкой, горит осенний воздухрасписной в проштрафившейся бабочке —белянке. В него упасть и дальшени ногой – и молчаливые, игрушечные танки снуютв сырых развалинах песка – живут в коробочкахрезные лилипуты: в них ниточка дрожит,а в ней тоска, сухая, как соцветие– –цикуты.
«Чем старее в каждом звуке страх, тем укромней…»
Чем старее в каждом звуке страх, тем укромнейдачные чуланы – видишь – солнце вышлооловянным, маковой росинкой,буквой /О/. Створкиоблака —токарная резьба, кесарем рассечена надвое – я втебя врастаю головою, как врастает новаялуна в кольчатую ветвь земнойорбиты – наливноеяблочкокрасы: пуговка – петелька, /Миру —мир/, пусть все двери будутприоткрыты, чтобыслышать,– –как уснутчасы.
Ослик
Всё сильнее дул западный ветер – так Бернини во снесдувал с мрамора лишние складки, прикрываярукою холодную наготу: волокнистыйбутон зацветающей хлопковойгрозди. В отражении пейзажабродила седая вдова – я собою к тебе прирасту черезнакрепко вбитые памятью ржавые гвозди: такстеснительна их теснота в диафрагмедоски. От тоски – до тоски —расстояние – равное взгляду.Игрушечный ослик, понукаемый веткой-кнутом, ищетв бархатном дёрне проросшие зёрна овса. Гденочная звезда – продолжает над нимнависать грозным, тонущим/после…/ – там – сошедший сизгиба стола, он застынет как вкопанный,малой берцовою костью – а затемповернется и сменит вомне полюса.
Калейдоскоп
I.
Раз, два, три: повернёт алфавитное колесо ручнойкарлик в костюме хламидомонады – глубькармана – берёзовый туесок – изкоторого падают детскиесны – разноцветные фантики – из-под стеклянныхсекретов. Собирают на ниточку с кончикомв виде – блесны – крошки хлеба,случайные зубы – в нихпервое лето, для которого нехарактерна просодияптиц – пальцы пыхнут – бумагой – листвойосвежёванных веток и срастаютсяв панцирь моллюска при– –смене страниц.
II.
Каково это – быть разделённым – на собственныйгрех, в тихой поре не саженец яблони зреет,но слово, и торчит из него, как ребро,намагниченный кнехт —цирковая уздечка, пришпоренный вол языка: еслирезко пойдёт, будет тенью своей окольцован,если встанет у точки, согнётся электродуга. Чиркнешь спичкой —иголочкой, с шариком-солнцем на шее – заискрит,повернётся, откроет свой ядерный зев и себяпо бумаге чернильной золою развеет,и прореху сетчатки возьмёт,– –как озимый посев.
III.
Пройдя в круг – ты замылишь следы одноразовыммелом, под ногами не листья уныло шуршат,сухожилия слов, в кобуре с букварём —затаился сверчок-парабеллум.Натяжение – между предметами – устная речь, какитог: производная мыльного шара и трубчатойкости – в беспрепятственной вылазкеслову дано только течь – черезмедные трубы, дверные глазки, колченогие гвозди.Смотровые отверстия выстроят новый приютиз стекляруса – туфа – сравнительнойформы наречий: повернёшь насебя, и тебя бирюкомназовут, повернёшь от себя,и ярлык приколотят,предтеча.
Неваляшка
Разбросанный по комнатным углам предел светильника,бельмо для Минотавра, кинестетическая пыль: тотут, то там – так виден купол планетариясквозь свечку. Его пришили запробоины к глазам,как майский вечер к пазухам сирени: чем ярче свет – темвсё смиренней тени. Один, два, три – пройдись поузелкам, по лузам позвоночника вслепую:у равновесия – нет функций —кроме сна. Здеськаждый звук сведён в спираль ушную – колье из ржавыхраковин морских, готических наречий погремушка.И отпечаток кукол восковых – надводныхайсбергов плывущая печаль —то дно покажет —то всплывет верхушка – тозамигает, маячком,диагональ.
Яхонты
I.
Запоздалая детская корь возвращается искреннимснегом, где лопатки у парковых статуй похожина дым – соревнуясь с Коперником радивершин обаяния – вдруг перчаткас руки соскользнёт – а под флиской Надым суетитсяретортой и стройным аптечным стеклом. Дажекажется, вроде бы он на цепях повисает:здешний воздух, как будто оклад
II.
над библейским святым – угодивший в медвежьюпорчу зверёк горностая. Отрицая свой возрасти выбритый глянцевый блеск, ты готов вкаждом встречном калёной водойотражаться и петлять голубиным зрачком, и ронятьрусский лес: холостую игольницу с проволокойпод языком – уколоться иголкой и зановотут же начаться, подымаясь со дна
III.
искромётным спинным плавником. Видеть в улицерезвую саблю с щербатым клинком, дотянутсядо края забора и выпросить милость – наморозе, хмельная муштра пополамразломилась – хлебный пар от наваленных грудойдощатых лотков – столько тел только темень иможет с собой унести, у неё от злорадствасверкают стальные полозья: лечь, и
IV.
землю, и солнечный свет зажимая в горсти – рватьпурпурные гроздья. Наряжать этот вызревшийнад подземельем разрез в платье волчьейневесты, где розами бредят рубины,выйдешь за полночь – крик петушиный – повиснетничком, гребешок свой могучий о завтрашнийвыезд катая, а вокруг, как звезда изнутри —барбарисовый холм – щурит взглядогневой и петардыпод ноги– –бросает.
Шарик
Выпавший волос, сорванная листва, номер страницы,опережающей память – сон подземелий илиотсутствие сна – шарик воздушный —крошка небесного хлеба,воском сочитсятвоя надувная спина и застревает иглой в подбородкеу Феба. Шёпотом кружишься, шёпотом льнёшьк высоте – хлопают крылья, врастаютв молчание ресницы – япобегу за тобой покипящей траве: небо в чердачном окне часто кажетсяближе, чем отражение взгляда в стоячей водеили прыжок разведённых кузнечьихлодыжек. Вся геометриятела – воздетый кулак,мох оплетает марьяж первомайских берёзок, ниточкутянет в руке шестилетний бурлак, гордо шагаяс гвоздикою наперевес – крыльямимашут внахлёст слюдяныестрекозы, через которыевидно изнанку– –небес.
«В этом городе семь ворот в середину зла —…»
В этом городе семь ворот в середину зла —на постели чужому не волос оставь,а камень – это лучшее – чемсмотреть сквозь твоиглаза.Карусель, с игрушечными конями, довезётдо сбывшихся именин – только имятвоё здесь забыли всуе, лишьдвужильным прутикомот маслин на пескеза воротамиснег– –рисуют.
Орлянка
Подбирая украдкой к своей тишине чернозём, щекочапонарошку железобетонные блоки – одногорбыйверблюд – пересилит конструкцию ЛЭП – несойти ему с места, по шкуре елозитсквозняк, от своей слепоты, словно облако, перегорая:я играю в орлянку, и лампочка гаснет в руке. Птиц,рассыпанных над поединком, овальная стаяизо всех своих сил духарится и цепкозвенит, ухватив на лету золочёную хлебную мелочь. Вней, как в солнечной бричке, трясётся мещанскийкураж, прилипая к ладоням моим тополинойпыльцой, тихим войлочным запахоми малахитовой пашней. Под ногами, в упругую землюуткнувшись лицом – не слезой Вероники, но боемавстрийской посуды – не укусишь подмышкуу солнца без помощи зла, от издёвкичужой словно ящерка охладевая – и какзлачное место – двоится в деньгахкривизна, древнегреческийпрофиль в коронкузубную сжимая.