Чтение онлайн

— А вы, проговорилъ онъ вдругъ сдержаннымъ, еле слышнымъ шепотомъ, — а вы мн будете очень благодарны если я вамъ это устрою?

— Ужасно! вырвалось у нея при этой радостной мысли.

— Помните же! сказалъ онъ на это такъ что барышня нежданно смутилась и рсницы ея опустились какъ бы сами собою.

Когда она подняла ихъ опять, Анисьевъ стоялъ предъ нею, стройный и изящный, и со своею спокойною улыбкой спрашивалъ ее:

— Вы не изволите знать какой лучшій способъ отправить отсюда письмо на почту?

— Если что-нибудь нужное, живо отвтила Ольга, — лучше отдайте папа: онъ отошлетъ его съ нарочнымъ.

— Я бы не хотлъ его безпокоить, учтиво отговаривался нашъ полковникъ.

— Почему же? Она протянула ему руку:- вдь мы теперь союзники?…

Онъ оглянулся, быстро прижалъ выше кисти эту обнаженную руку къ горячимъ губамъ, и еще быстре вышелъ изъ пустой гостиной…

Вернувшись въ свою комнату онъ слъ за столъ, и писалъ вплоть до самаго обда.

Къ обду нахала въ Сицкое новая компанія гостей, преимущественно изъ тогдашнихъ московскихъ свтскихъ жёнь премьеровъ. Пріхали два друга, князь Хохолковъ и Мишель Луповъ, веселые и любезные завсегдатели гостиныхъ и будуаровъ; пріхали двоюродные братцы, Костя Подозеринъ, ужасно похожій на стерлядь, соревнователь Толи Карнаухова по части пнія чувствительныхъ и иныхъ романсовъ, и Савва Роллеръ, побдитель сердецъ и умникъ, котораго прозывали «l'illustre йtranger», на томъ основаніи, что родомъ былъ онъ изъ Волоколамскаго узда и ни на какомъ иностранномъ нарчіи не объяснялся. За ними небрежною походкой, ласково улыбаясь большими срыми глазами и такими же большими, мягкими губами, плелся Петя Толбухинъ, милйшій лнтяй и англоманъ, про котораго въ то время плся куплетъ:

Явился какой-то куда-то прозжавшій дипломатъ, служившій одно время подъ начальствомъ князя Михаила Шастунова, господинъ съ крючковатымъ носомъ и испитымъ лицомъ, вслдствіе чего графиня Воротынцева тутъ же прозвала его «un perroquet malade», — а за нимъ весьма смахивавшій на Татарченка, маленькій, черненькій артиллеристъ, состоявшій вчно въ отпуску, немолчный болтунъ, хрипунъ и хохотунъ, извстный во всхъ углахъ Россіи подъ кличкою «Сеньки», лестнаго уменьшительнаго которое суждено ему было нести отъ дтства и до старости лтъ…..

Онъ и Костя Подозеринъ тотчасъ же присосдились жъ Тол Карнаухову, съ которымъ и сли на конц стола, по дале отъ взоровъ «начальственнаго синклита» какъ выражались они…

Пили они много, еще боле врали. «Mon cher, mon cher!» то и дло среди пчелинаго жужжанія трапезовавшей толпы, взрывался неудержимо хриплый голосъ артиллериста, и графъ, знавшій всхъ и каждаго, взглядывалъ въ ихъ сторону и, поднявъ ладони, произносилъ своимъ акаистомъ: «вчно Сенька шумитъ, пустая башка»…

Многолюдный и безконечный обдъ, несмотря на это, прошелъ довольно скучно; ему не доставало того общаго, дружнаго оживленія какое вносило обыкновенно въ будничныя трапезы Сицкаго молодое общество нашихъ лицедевъ. Для нихъ часомъ ране сервированъ былъ особый столъ въ одномъ изъ флигелей дома. Французъ поваръ княгини превзошелъ себя за то въ этотъ день. «Menu fretin» уздныхъ сосдей никогда еще въ жизни не чувствовали на язык своемъ вкуса такихъ соусовъ, не глатывали такихъ соте «въ которые чортъ его знаетъ что положено, рыба, или бекасъ, никогда такъ много не приходилось имъ поглощать и жевать такъ мало… За то князь Лоло, тонкій гастрономъ, посл каждаго блюда прикладывалъ пальцы ко рту и посылалъ ими знаки лестнаго одобренія по адресу хозяйки, самодовольно улыбавшейся ему въ отвтъ со своего предсдательскаго мста. Наша княгиня чувствовала себя опять въ вожделнномъ расположеніи духа. Экспликація съ „vrai ami“ покончилась, надо полагать, къ обоюдному ихъ удовольствію, такъ какъ вслдъ за нею „бригантъ“, отправившись за актерскій столъ, слъ на свое мсто съ особеннымъ, не то таинственнымъ, не то сосредоточеннымъ видомъ, и замтивъ что предъ его приборомъ стоитъ бутылка какого-то сотерна строго взглянулъ на офиціанта, и коротко отрзалъ: „подать мн моего рейнвейна!“, а княгиня Аглая по пути изъ своего ситцеваго кабинета въ столовую все время, не то томно, не то стыдливо улыбалась стнамъ… Въ столовой змя Додо какъ ни въ чемъ не бывало подошла къ ней съ восторженными комплиментами на счетъ ея великолпной argenterie. — „Elle vient de Storr et Mortimer!“ тотчасъ же объявила ей Аглая Константиновна забывая свои обиды, и мгновенно переносясь мыслью съ незабвенному Шиптоунткасслю… И опять теперь, сидя на своемъ хозяйскомъ мст, насыщала она зрніе ослпительнымъ видомъ этого своего серебра, стекла и nappes damass'ees, мрачно почтительными физіономіями своихъ офиціантовъ, перемнявшихъ тарелки и разливавшихъ вина въ стаканы со внушительностью жрецовъ совершающихъ священнодйствіе, золотымъ и серебрянымъ шитьемъ „de la maison de l'Empereur“ на воротникахъ обоихъ „comtes“, стараго и молодаго, восхитительнымъ „toilette par'ee“ своей петербургской гостьи, „la comtesse Tatiana“, и проч., и въ сладкомъ торжеств повторяла мысленно: „non, cela n''etait pas plus cossu chez les Deanmore!“ прислушиваясь въ то же время съ достодолжнымъ вниманіемъ къ интересному разказу сидвшаго одесную ея графа о томъ какъ „его графиня“ любитъ собакъ.

По другую его руку сидла по прежнему графиня Воротынцева, посадившая подл себя съ другой стороны, вмсто имвшаго занять это мсто князя Лоло, Софью Ивановну Переверзину. Лина познакомила ихъ предъ обдомъ. Оказалось что графиня много слышала про нее отъ одной своей тетки, которую она очень любила и которая была одного выпуска изъ Смольнаго и очень дружна съ Софьей Ивановной. Он съ перваго взгляда очень понравились другъ другу; свтская петербургская женщина оцнила сразу оригинальность и прямоту этой пожилой, образованной провинціалки, отъ которой такъ и вяло тономъ и привычками, складомъ ума старинной „bonne soci'et'e“… Он не переставали разговаривать между собой въ продолженіе всего обда, вслдствіе чего, едва успли встать изъ-за стола, вся семья Карнауховыхъ съ Толи въ томъ числ, сочла нужнымъ представиться Софь Ивановн „en qualit'e de voisins“, и княгиня До до, вызвавъ на уста очаровательнйшую изъ улыбокъ своихъ минувшихъ временъ, просила дозволенія постить ее въ Сашин. Графъ Анисьевъ, съ своей стороны, узнавъ отъ Женни что она тетка Гундурова, не переставалъ изучать ее украдкой во все продолженіе стола, и изъ этого изученія вынесъ такого рода понятіе что это „старуха съ которою, пожалуй, придется считаться“…

Самъ онъ сидлъ, по назначенію хозяйки, между обими княжнами, Линой и Женни, и на этомъ жгучемъ пункт велъ себя съ искусствомъ опытнйшаго стратега. Онъ такъ равномрно поворачивалъ свою глянцовитую голову то направо, то налво, такъ аккуратно распредлялъ свои улыбки между обими своими сосдками, такъ безпристрастно длилъ между ними цвты своего остроумія, что все это могло бы быть взввшено на аптекарскихъ всахъ, и самый зоркій взглядъ не въ состояніи былъ бы подмтить на какую сторону склонялись эти всы. Но стороны за то относились къ своему центру далеко не равномрно: добродушная Женни весело смялась и болтала въ запуски за нимъ; его блестящія рчи шли мимо ушей все такъ же нмой и глухой теперь ко всему Лины. Она ничего не ла… Какой-то туманъ разстилался предъ ея глазами… Участіе петербургской гостьи, бесда съ нею, не успокоили, — они какъ бы еще усилили ея грусть и тревогу… „Какъ онъ долженъ страдать!“ проносилась въ сотый разъ у нея въ голов все та же мысль. И тутъ же приходилъ ей на память какой то стихъ изъ ея роли Офеліи… „А затмъ какъ?… Забыла!.. Боже мой, если я вдругъ на сцен не вспомню реплики!..“ Она глядла прямо предъ собой: все въ томъ же туман мелькали предъ ней озабоченное лицо Софьи Ивановны, и рядомъ съ нимъ приподнятые на углахъ, живые, темные глаза….

„Она знала папа… ей были тогда мои годы…“ Дрожь пробгала по спин Лины. Предъ нею рисовалась большая высокая комната съ уходящими въ темь углами, мраморная доска стола съкарселемъ подъ зеленымъ абажуромъ, уставленная стоянками, и рядомъ, на подушкахъ, подъ приподнятымъ пологомъ, исхудалый, тонкій, незабвенный профиль… „Искупи меня, искупи меня, гршнаго!“ сквозь надрывающій кашель, вся замирая, разслушивала она его слова…

— Давно никто не внушалъ мн къ себ такого сердечнаго чувства какъ эта двушка! говорила въ то же время про нее графиня Воротынцева своей сосдк; — et pauvre enfant, я пари держу, — elle doit avoir une grosse 'epine `a travers le coeur… Вы знаете что? спросила она поспшно, пораженная выраженіемъ лица съ которымъ слушала ее Софья Ивановна.

— Знаю, отвчала та, — и съ радостью, примолвила она съ обычною своею живостью, — сейчасъ отдала бы все что остается мн жить чтобы вытащить эту занозу изъ ея… и еще другаго сердца!..

Актерскій обдъ былъ также не веселъ. Одинъ неизмнный шутъ Шигаревъ потшалъ «пулярокъ» своимъ гаерничаньемъ и анекдотами, которымъ онъ впрочемъ самъ хохоталъ гораздо боле чмъ его слушательницы. Зяблинъ, вообще не говорливый, пилъ теперь свой рейнвейнъ съ такимъ глубокомысліемъ будто ршалъ въ голов задачу изъ дифференціальнаго исчисленія. Вальковскій отстранялъ нетерпливою рукою каждое изъ подаваемыхъ ему блюдъ, жадно вбирая въ то же время широко открывавшимися ноздрями ихъ соблазнительный запахъ, злобно вздыхая и волкомъ глядя кругомъ себя: онъ уже два раза, предъ обдомъ примрялъ свой костюмъ Розенкранца, — «въ таліи ничего, сходится, а вотъ подъ мышками, того и гляди…» — нтъ онъ не имлъ права обжираться!.. Между Духонинымъ и Факирскимъ начались было обычныя имъ пренія, на сей разъ на тему о «пресысыщеніи въ любви,» по поводу одного пользовавшагося тогда большою извстностью французскаго романа Marianne, но разговоръ не клеился, и посл какого-то циническаго замчанія вмшавшагося тутъ Свищова объ отношеніяхъ къ автору его, Jules Sandeau, «госпожи George Sand, позаимствовавшей половину фамиліи любезнаго для сочиненія себ псевдонима,» смолкъ и вовсе. Студентъ даже не вспылилъ, какъ то обыкновенно случалось; онъ былъ озабоченъ съ самаго утра, съ той минуты когда поводъ прізда «петербургскаго преторіанца» былъ ему повданъ тмъ же Свищовымъ… Черныя тучи заволакивали теперь радужное небо соціально-романическихъ мечтаній, въ которыхъ вчно витало воображеніе юноши. Въ этихъ золотыхъ мечтаніяхъ онъ давно, какъ мы уже знаемъ, «отказался отъ княжны, во имя своей бдности, своей святой бдности,» — отказался «для другаго, боле совершеннаго, боле достойнаго ея»… Онъ не сомнвался что Гундуровъ любитъ ее; онъ угадывалъ «растерзанною душой» что и она любитъ Гундурова, — и всего себя предавалъ имъ на жертву, ничего, ничего не требуя для себя, лишь бы когда нибудь она узнала, и сказала бы что онъ умлъ быть ей преданъ какъ Ральфъ Индіан, какъ Мазаччіо любовниц Гораса [40] . «И онъ ненавидлъ теперь» всмъ естествомъ своимъ «этого» раздушеннаго военнаго царедворца изъ Петербурга, «этого» представителя офиціальной лжи и свтской безнравственности, пріхавшаго смутить свтлый міръ ихъ человческихъ отношеній. «Да, ты человкъ, теб по праву участіе братьевъ твоихъ по духу говорилъ себ Факирскій, участливымъ и безпокойнымъ взглядомъ слдя за Гундуровымъ и стараясь вычитать на его лиц „настоящія ощущенія его внутренняго я…“ Герой нашъ упорно молчалъ, отъ него не ускользали ни эти пытливые взгляды студента, ни едва сдерживаемая, злонасмшливая улыбка на нахальныхъ устахъ Свищова, каждый разъ какъ глаза ихъ встрчались. И участіе это, и недоброжелательность равно злили его, равно оскорбляли; въ немъ пробудилась какая-то особенная чуткость, какая-то нервная угадчивость, которой онъ не зналъ за собой до сихъ поръ. Онъ до вчерашняго дня жилъ въ какомъ-то сіяющемъ пространств надъ облаками, между своею ролью Гамлета и любовью къ княжн, слпой и глухой на все что вн этого происходило кругомъ его. Сегодня внутреннія очи его открывались будто въ первый разъ:- непрошенные и безсильные друзья, презрнные, но жестокіе завистники, неодолимые предразсудки, настоящее положеніе его въ этомъ дом, вся эта „дйствительность какъ она есть“ представала теперь предъ нимъ въ неумолимо ясныхъ чертахъ. „Онъ попалъ сюда не какъ равный къ равнымъ, а въ качеств скомороха, имющаго позабавить на мгновеніе толпу праздныхъ свтскихъ людей, съ которыми у него нтъ ничего общаго, да и которые сами не признаютъ его своимъ… Онъ долженъ былъ это понять съ самаго начала, — князь Ларіонъ далъ это ему почувствовать тогда же, въ томъ разговор посл первой репетиціи, — но онъ безумно увлекся тогда“… „Сама она во глубин души своей, спрашивалъ онъ себя въ мучительномъ сомнніи, признаетъ ли она законность чувства своего къ нему? Въ собственномъ сознаніи ея не есть-ли это слабость, увлеченіе, отъ котораго она заране готова отказаться изъ послушанія къ матери…“ „Попробуйте!“ сказала она ему… она на него возлагала эту обязанность; сама она не надялась, не думала, не бралась за такую попытку. Она и не допускала для себя возможность борьбы за это чувство… Борьбы? „Съ кмъ, противъ чего?“ И новое смущеніе западало въ душу молодаго человка. „Съ матерью, противъ родительскаго авторитета!“ отвчалъ онъ себ съ новою мукой… Въ прав ли онъ былъ требовать, гоже ли ему было желать даже чтобъ она „пошла на это?“ Куда же двалось то что было ему самому донын такъ дорого, чему онъ такъ безусловно врилъ до сихъ поръ? Гд же эти его идеалы старорусской, христіанской, по-божески живущей и мыслящей семьи? Не говорилъ ли онъ самъ ей наканун что врованія его — врованія его народа? А теперь что же, — бездна между словомъ и дломъ? Онъ самъ предложитъ ей идти съ нимъ подъ внецъ безъ материнскаго благословенія…

„Ну, а нтъ, тогда что же? Стиснуть зубы смириться — „смиреніе сила“, приводила она ему слова покойнаго отца, — ухать скитаться по Россіи, попробовать, въ самомъ дл, не размыкаетъ ли его личную печаль общее, народное горе?!.. Да, „но какъ же жить?“ вскипало у него новымъ взрывомъ, какъ же жить безъ нея? Гд та пустыня и гд то горе, казалось ему, что могли бы заставить его забыть ее и это горе? Покинуть, бжать, потому что въ ихъ дикихъ, въ ихъ рабскихъ понятіяхъ ему нтъ здсь мста по табели о рангахъ! Но она его любитъ, любитъ!.. Разв онъ при этомъ не побдитъ, не осилитъ!.. И губы его слагались въ презрительную улыбку, онъ пронзительнымъ, чуть не вызывающимъ взглядомъ обводилъ кругомъ стола, словно искалъ повода вымстить на комъ-нибудь сознаваемое имъ оскорбленіе…

— Да что ты все молчишь сегодня? придрался онъ наконецъ къ сидвшему подл него Ашанину, нмому, какъ и онъ, съ самаго начала обда. — О чемъ ты думаешь?

Красавецъ поднялъ на него глаза, встряхнулъ, какъ бы просыпаясь, шапкой своихъ черныхъ густыхъ волосъ и засмялся:

— А думалъ я вотъ сейчасъ о томъ, отвтилъ онъ пристально взглянувъ на пріятеля, — что мы какъ разъ съ тобою находимся сегодня въ томъ настроеніи духа чтобы теб играть Гамлета, а мн, Гораціо, давать теб реплику.

— Ничего ты о моемъ „настроеніи“ не знаешь! досадливо отрзалъ ему на это Гундуровъ.