Чтение онлайн

Как и многие другие представители рабочего класса, которые в конечном итоге приняли участие в протестах 1989 года, Лу не считал чиновников КПК героями, символами надежды или потенциальными союзниками.

Чай Лин и ее муж Фэн Цундэ относились к Ху Яобану положительно, но и они не сразу ответили на смерть Ху активным действием. После бакалавриата в Пекинском университете Чай Лин поступила в аспирантуру Пекинского педагогического университета. 15 апреля 1989 года ей исполнилось 23 года. Она работала над своим заявлением на поступление в аспирантуру в США, а потом ела торт, который принес ей Фэн ко дню рождения [Chai 2011: 82]. Два дня спустя Фэн был потрясен, увидев плакаты в студенческом городке Пекинского университета. Тексты плакатов, по его мнению, были направлены непосредственно против Дэн Сяопина: «Тот, кто должен умереть, тот никак не умрет, а тот, кто не должен умереть, ушел от нас!», «Искренний человек умер, а двуличный человек живет». Только 18 апреля, через три дня после смерти Ху Яобана, Чай и Фэн впервые вышли на площадь Тяньаньмэнь. Они были в группе поддержки, приносили еду и воду другим студентам, часами сидевшим на площади [Фэн 2009: 75, 77, 78].

Ранее этим утром Ван Дань и еще один студент Пекинского университета – Го Хайфэн – представили в Большом народном зале рядом с площадью чиновнику Чжэн Юмэю список из семи требований [У 2014: 26]. Требования гласили:

Чжэн Юмэй, работавший в Бюро писем и посещений Госсовета, пообещал передать требования вышестоящим чиновникам и попросил студентов вернуться в студенческий городок, но заявители хотели говорить с членами Постоянного комитета Национального народного собрания напрямую. Чжэн не мог этого организовать, поэтому сидячая забастовка длилась весь день [У 2014: 26; Han 1990: 11–12].

Чай Лин и Фэн Цундэ не знали о происходящем, они знали лишь то, что их сокурсники голодны и хотят пить. Но вечером 18 апреля произошло событие, заставившее их участвовать в студенческом движении. На площади Тяньаньмэнь они присоединились к толпе у ворот Синьхуа – главного входа в здание высшего руководства КПК. Протестующие, кричащие «Ли Пэн, выходи», столкнулись с охранниками. Чай и Фэн попали в группу бегущих от полиции, избивавшей людей дубинками. «Когда я наконец остановилась, чтобы отдышаться, – писала Чай, – я сгорала от стыда и ярости. Никогда в жизни я не чувствовала себя такой униженной: меня гнали по улице как собаку». Чай поняла, что это решающий момент в ее жизни: «Моя уязвленная гордость и вновь обретенная ярость иссушили мою печаль. С этого момента ни я, ни Фэн не побежим» [Chai 2011: 87–88; Фэн 2009: 84–85]. В течение следующих нескольких дней поступали сообщения о столкновениях между протестующими и силами безопасности у ворот Синьхуа. В результате этих столкновений, возможно, некоторые участники протеста получили ранения в голову. Эти события оказали такое же мобилизующее воздействие на других студентов, как бегство от полиции оказало на Чай Лин.

Фэн Цундэ, Ван Дань, Шэнь Тун и другие встретились в Пекинском университете, чтобы обсудить создание независимой студенческой организации и бойкотировать занятия. Чай Лин не присутствовала на всех встречах и не часто говорила, но она вспоминает, как смогла убедить всех мужчин в комнате не перебивать друг друга и успокоиться. Чай пишет:

Это было 20 апреля. А события следующих двух дней в Пекине – решение бойкотировать занятия, марш на площади Тяньаньмэнь 21 апреля, срыв официальных планов руководства оцепить площадь для гражданской панихиды Ху Яобана и последующая сидячая забастовка во время гражданской панихиды – убедят высшее руководство в необходимости создания плана борьбы с десятками тысяч протестующих.

Ли Пэн беспокоился больше, чем Чжао Цзыян. Ли вернулся в Пекин вечером 16 апреля после официального визита в Японию. На следующее утро он открыл «Жэньминь жибао» и увидел размещенную на первой полосе фотографию толпы у памятника Народным героям на площади Тяньаньмэнь, люди скорбно взирали на памятный венок Ху Яобану. Несмотря на заявления Ли Пэна о том, что он сожалел о смерти Ху, он не рассматривал материалы «Жэньминь жибао» как свидетельство общенационального горя. Он увидел в этом факте осуждение Дэн Сяопина и подумал, что это «спровоцирует и других студентов выйти на площадь Тяньаньмэнь, что приведет к социальным беспорядкам. Это происшествие заставило меня задуматься и усилило мою бдительность» [Чжан 2010: 60–61]. Ли рассматривал сбор студентов у ворот Синьхуа как возможную причину социальных беспорядков и записал в своем дневнике: «Тысячи людей штурмовали ворота Синьхуа глубокой ночью. Это беспрецедентно для истории КНР» [там же: 63].

Однако Чжао Цзыяна, похоже, не беспокоили ни траур и ни протесты. Когда 18 апреля Ли Пэн встретился с Чжао, чтобы потребовать «четкого отношения» к студентам, марширующим по улицам, Чжао сказал, что нет необходимости предотвращать спонтанные выступления в память о Ху Яобане. Позже Ли процитировал в своих мемуарах слова Чжао: «Пока студенты не бьют, не громят и не грабят, мы ничего не должны с ними делать. Это позволит избежать обострения конфликта» [там же]. 19 апреля Чжао встретился с Дэн Сяопином, чтобы обсудить предстоящий официальный визит Чжао в Северную Корею. Помимо обсуждения международных отношений Чжао сказал Дэну «о студенческих демонстрациях и [сообщил] ему свое мнение о том, как следует поступить в этой ситуации. Дэн согласился со мной» [Pu & Chiang & Ignatius 2009: 9]. Но в своем отчете Чжао не упомянул о том, что Дэн не только поддержал его, но и сказал ему готовиться ко второму сроку в качестве генсека. Также Чжао готовился занять вместо Дэна на должности председателя Центрального военного совета 15 . Чжао знал, что его политическая судьба зависит от поддержки Дэна, но в середине апреля 1989 года он и не подозревал, что его позиции как лидера слабеют, не говоря уже о том, что его политическая карьера и личная свобода закончатся через несколько недель 16 .

Во время усилившихся протестов 20–22 апреля Чжао Цзыян сохранял спокойствие, в то время как Ли Пэн продолжал нервничать. Каждый из них увидел то, что ожидал увидеть. Чжао видел спонтанную, патриотическую, благонамеренную скорбь, он вспоминал, что «в целом их деятельность была довольно организованной, ничего чрезвычайного не происходило» [там же: 4]. Ли увидел беспрецедентную угрозу монополии КПК на власть, он написал в своем дневнике, что «характер ситуации» изменился [Чжан 2010: 68]. И оба они были правы. После полуночи 21 апреля недавно сформированный Подготовительный комитет студентов Пекинского университета объявил, что бойкотирование занятий начнется в 8:00 того же дня и будет продолжаться до тех пор, пока не будут обеспечены «справедливое освещение в новостях» и «суровое наказание главного виновника» жестокости полиции по отношению к студентам у ворот Синьхуа [У 2014: 49]. Динсинь Чжао считал, что постоянно меняющийся состав студенческих лидеров давал «спонтанные и индивидуальные ответы на события, а не сознательные решения, принятые коллективно их организациями». Доказательством тому служит объявление о бойкотировании занятий, которое и стало ответом на события у ворот Синьхуа, эта акция не была основана на семи требованиях от 18 апреля [Zhao 2001: 146–147].

Еще более серьезной, чем бойкот 21 апреля, была реакция протестующих на заявление Пекинского бюро общественной безопасности о том, что площадь Тяньаньмэнь будет закрыта с восьми утра до полудня 22 апреля. Этот указ запрещал собираться на площади во время гражданской панихиды по Ху Яобану. Тем не менее почти 40 тысяч студентов и преподавателей прошли маршем от университетских городков к площади. Первые марширующие прибыли на площадь в 23:15. Колонна демонстрантов протянулась более чем на четыре мили. Планы властей не пускать никого на площадь были сорваны [У 2014: 53–54]. У Жэньхуа, возглавивший отряд своего университета, в котором было около тысячи демонстрантов, сказал мне, что вечерний марш и ночное завладение площадью стали решающим моментом протестного движения. По словам У Жэньхуа, это было «беспрецедентной широкомасштабной объединенной акцией», координировавшейся 20 университетами. Жители окрестных домов выходили, аплодировали, подбадривали и угощали участников марша напитками. Менее чем через неделю после смерти Ху Яобана студенты и преподаватели сформировали межуниверситетские сообщества, их поддерживали и жители Пекина.

В 10:00 22 апреля после холодной бессонной ночи на площади тысячи студентов слушали гражданскую панихиду по Ху Яобану, которая транслировалась в прямом эфире по громкоговорителям. Ван Юань вместе с двумя японскими коллегами смотрела панихиду по телевизору. Ее начальник, господин Мурата, активно интересовался политической элитой. Он посоветовал Ван внимательно слушать, не появится ли в речи слово «марксист». Ван писала: «Коммунисты верили, что по окончании земной жизни они встретят Карла Маркса. Поэтому для них было очень важно, чтобы их называли марксистами после смерти» 17 . Когда Ван услышала, как Чжао Цзыян в начале своего 40-минутного выступления сказал, что Ху Яобан был марксистом, она восприняла это как победу активистов, призывавших к положительной оценке его деятельности. Она не знала, что Дэн Сяопин вырезал из текста слово «великий», стоявшее перед словом «марксист». По словам Ли Пэна, Дэн Сяопин одобрял жизненный вклад Ху Яобана, но считал, что называть его великим марксистом – завышенная оценка. В конце церемонии начальник Ван Юань попросил ее обратить внимание на продолжительность похоронной музыки, сказав, что «продолжительность указывает на значимость умершего. Самая короткая музыка, которая когда-либо играла на похоронах, длилась всего 30 секунд. Самая длинная – 3 минуты 35 секунд – на поминальной службе Мао Цзэдуна. Музыка прощания с Ху Яобаном длилась 1 минуту 17 секунд. Неплохо» [Wang 2019: 153].

Тысячи студентов на площади, возможно, изначально разделяли мнение Ван Юань о том, что Ху Яобана оценили по достоинству. Однако они забеспокоились, когда поняли, что ни катафалка, ни похоронной процессии не будет. Студенты хотели выразить последнее уважение Ху Яобану и предполагали, что катафалк объедет периметр площади Тяньаньмэнь. Но потом они узнали, что машина с телом Ху незаметно уехала с западной стороны Большого зала народных собраний, которую не было видно с площади. Группа возмущенных студентов бросилась к залу, требуя, чтобы Ли Пэн вышел к собравшимся. Трое студентов встали перед залом на колени. Один из них, Го Хайфэн из Пекинского университета, поднял над головой бумажный свиток, на котором была написана дополненная версия семи требований, в которую они включили надлежащую оценку деятельности Ху Яобана, свободу прессы и требование к чиновникам публиковать свои доходы и имущество. Петицию подписали представители 19 вузов. Два сотрудника оргкомитета панихиды попытались убедить студентов встать с колен и позволить им взять свиток. Они пообещали, что доставят его Ли Пэну, но студенты отказались – они хотели лично передать его Ли.

Чем дольше эти трое, преклонив колени, стояли на ступенях, ведущих от площади к Большому залу, тем больше возмущалась толпа. Зрители чувствовали себя униженными тем, что трое студентов патетически прибегли к традиционной форме прошения, подобно подданным, умоляющим о благосклонности императора, и были возмущены, что правительство их игнорировало. Пу Чжицян из Китайского университета политических наук и права был так раздосадован, что ударил себя мегафоном по голове, по лицу потекла кровь. У Жэньхуа слышал, как прохожие говорили: «Бедные студенты. Почему никто не обращает на них внимания… Они ведь так долго стоят на коленях. Это показывает, что чиновники боятся студентов».