Чтение онлайн

3 и 4 июня 1989 года во время жестокого подавления протеста силами НОАК Чай Лин оставалась на площади с последней группой студентов, пока армия не позволила им уйти. Чай вскоре бежала из Пекина, а затем покинула Китай и начала новую жизнь в США.

Лу Дэчэн стал известен в мае 1989 года. Услышав о студенческой голодовке, он вместе с друзьями отправился из провинции Хунань в Пекин. Они хотели атаковать «сердце диктатуры» КПК. 22 мая 1989 года Лу и его друзья забросали наполненными краской яйцами портрет Мао Цзэдуна на площади Тяньаньмэнь. Опасаясь, что вандализм чужаков вызовет насильственную реакцию со стороны правительства или что метатели яиц сами окажутся засланными правительством подстрекателями, студенты передали Лу и его друзей полиции. Лу был приговорен к 16 годам заключения за контрреволюционный саботаж. Он был освобожден после девяти лет заключения; через несколько лет он бежал из Китая и оказался в Канаде.

Однако участие в протестах на площади Тяньаньмэнь не единственное, что связывает Лу Дэчэна и Чай Лин. Судьбы таких людей, как Чай и Лу, проливают свет на обстановку в Китае накануне событий 1989 года. Опыт этих людей повествует о том, что в 1980-е годы делало людей в Китае счастливыми, а что раздражало и злило. Радостные моменты их жизни рождали надежду. Но они терпели неудачи, получали душевные травмы, которые неизбежно лишали их веры в счастливое будущее. Это в конечном счете и стало причиной протестов. Чтобы в полной мере оценить события на площади Тяньаньмэнь, нам нужно обратиться к глубинным мотивам протестующих, узнать, какие события предшествующего десятилетия порождали в них радость и гнев.

18 сентября 1976 года учитель средней школы, в которой учился Лу Дэчэн, подверг его резкой критике, потому что Лу не заплакал на гражданской панихиде по Председателю Мао. Смерть Мао Цзэдуна не изменила в Китае все и сразу, но конец эпохи Мао и Культурной революции (1966–1976) открыли путь к личным и политическим свободам. В 1970-е годы даже школьникам приходилось сталкиваться с критикой и участвовать в политических ритуалах, таких как организованный коллективный плач. Людям, осмелившимся открыто критиковать Мао, и даже тем, кто неумышленно осуждал вождя, грозило тюремное заключение. В конце 1970-х местные суды пересмотрели дела этих «контрреволюционеров», освободили их и возместили ущерб [Leese 2015: 102–128]. Контрреволюция как преступление формально сохранялась в законных актах и в течение 1980-х годов, но китайцам по большей части уже не приходилось бояться, что их коллеги, соседи или члены семьи могут считать их политическими врагами.

Конец 1970-х также принес освобождение от официальной системы классовых ярлыков, которая стигматизировала миллионы семей с тех пор, как коммунисты пришли к власти в 1949 году. Изначально система предназначалась для наказания помещиков и капиталистов, эксплуатировавших крестьян и рабочих в 1950-е годы, а также для наблюдения за ними. Однако в 1960–1970-х классовые ярлыки превратили китайское общество в кастовую иерархию, ограничивающую доступ к системе образования и трудоустройству детям политических врагов. Последние во времена правления Мао были объектом преследований и насилия со стороны участников различных политических движений. В 1979 году высшее коммунистическое руководство страны заявило о прекращении использования таких ярлыков, как помещик (чжуди) и зажиточный крестьянин (фунун); все сельчане назывались теперь просто членами коммуны (гуншэ шэюань) [Brown 2015: 73]. Модернизация, а не классовая борьба против бывших эксплуататоров, стала главным направлением политики партии.

В 1980-е годы модернизация рождала радость и надежду. Для многих, особенно для студентов и представителей интеллигенции, это означало свободу. Можно было получить высшее образование, обсуждать различные вопросы, читать иностранные статьи и книги, ездить за границу на научные конференции. По сравнению с десятилетием 1970-х это было серьезным шагом. Физик Фан Личжи, осужденный и «перевоспитанный» каторжными работами в угольных шахтах во времена Мао, в конце 1970-х и начале 1980-х годов читал лекции по всему Китаю, бросая вызов классическому марксизму. Фан писал об этом опыте: «Я пришел к выводу, что главная проблема, с которой столкнулась модернизация в конце 1970-х годов, заключалась не в том, что люди были невежественны, а в том, что они даже не знали, что они невежественны» [Fang 2016: 186]. Марксизм по-прежнему оставался доминирующей идеологией, однако курс на модернизацию в 1980-х означал, что у Маркса и Энгельса появились идеологические конкуренты.

И профессура, и студенты находили удовольствие в том, чтобы бросать вызов ортодоксальности. Писатель Фрэнки Хуан характеризовал это как

Такие студенты, как Чай Лин, были глубоко затронуты этими переменами. Если бы она родилась на несколько лет раньше, то ее, возможно, отправили бы в деревню заниматься сельским хозяйством. Но благодаря интеллектуальному брожению и открытости новым идеям она смогла поступить в лучший вуз Китая. В 1980-х в Пекинском университете Чай даже посещала лекции, знакомящие с американскими теориями в психологической науке. Они произвели на нее глубочайшее впечатление.

Пекинская жизнь сильно отличалась от жизни в городе Люян провинции Хунань. В Хунани Лу Дэчэн не читал книги и не посещал академические лекции. Однако в 1980 году в возрасте 18 лет он тоже испытал свободу, пусть и совершенно иного типа: он смог влюбляться и заниматься сексом. В Люяне знакомство через родителей или друзей было нормой, однако Лу и его девушка Ван Цюпин стали парой после встречи на матче по бадминтону. Вопреки возражениям родителей Лу и Ван поселились на окраине города и стали жить как муж и жена [Chong 2009: 98–106].

Сексуальные нормы в китайском обществе начали меняться уже в 1970-х: некоторые сельские семьи стали рассматривать секс до брака как часть стратегии по развитию долгосрочных и стабильных отношений, а городская молодежь устраивала тайные танцевальные вечеринки. Эти тенденции сохранились и в 1980-х годах 5 . В 1986 году Шэнь Тун был студентом первого курса Пекинского университета. Он вспоминал, что когда он и его подруга Сяоин начали заниматься сексом, «это было освобождением, потому что всю свою жизнь я слышал, что сексом можно пренебречь и им занимались только для того, чтобы иметь детей». Шэнь связывал сексуальную свободу с личным освобождением в более широком смысле. Он писал: «Поскольку мы жили в обществе ограничений, я, естественно, считал занятие сексом чем-то антиправительственным» [Shen 1990: 111–112].

Чай Лин также стала сексуально активной, будучи студенткой бакалавриата Пекинского университета. Она познакомилась со студентом-физиком по имени Цин. Преодолев проблемы с разделенными по половому признаку общежитиями и ограничениями на свидания, Чай и Цин стали физически близки. Два года спустя Чай и Цин расстались, и Чай вступила в отношения с политическим активистом Фэн Цундэ. Они поженились весной 1988 года. Влюбленные пары, такие как Чай Лин и Фэн Цундэ, а также Лу Дэчэн и Ван Цюпин, нашли способ быть вместе, обходя государственные ограничения, направленные на снижение рождаемости в Китае. Когда Чай и Фэн попытались зарегистрировать брак, они узнали, что в сумме возраст молодоженов должен составлять 48 лет. Им не хватило четырех лет. Фэн не испугался и подделал документы, удостоверяющие личность. Так он сумел обмануть клерка, оформлявшего свидетельства о браке [Chai 2011: 80].

Одним из наиболее важных изменений в жизни Китая 1980-х стала политика «одна семья – один ребенок», последствия которой привели к трагедиям как Чай Лин, так и Лу Дэчэна и Ван Цюпин. Однако для деревенских женщин, переживших 1950–1960-е годы, государственная концепция ограничения рождаемости стала поводом для радости. «Политика одного ребенка» стала результатом политических дискуссий о том, как рост населения Китая препятствует экономическому развитию.

Китайское руководство было обеспокоено быстрым ростом населения и не находило выхода из сложной ситуации. В 1979 году Сун Цзянь – аэрокосмический инженер, демограф и политик – создал сложные модели, доказывающие, что неконтролируемый рост населения представляет собой угрозу национальному выживанию Китая. Он утверждал, что единственным решением является снижение к 1985 году средней рождаемости в Китае до одного ребенка на женщину, при этом такой уровень рождаемости должен был, по его мнению, удерживаться 20–40 лет. Когда демограф Лян Чжунтан из Партийной академии Шаньси увидел модель Сун Цзяня, он понял, что единственный способ реализовать этот план – принуждение. Лян Чжунтан утверждал, что затраты были бы слишком высоки и что чрезмерно низкий уровень рождаемости приведет к неблагоприятным последствиям, таким как нехватка рабочей силы и быстрое старение общества. Демограф выступал за ограничение рождаемости двумя детьми в семье. Но в конце концов яркая научная модель Сун Цзяня, а также его связи в правительственных и военных кругах убедили высшее руководство Китая в необходимости политики «одна семья – один ребенок» [Greenhalgh 2008].

Пожилые селянки не знали о политической борьбе, предшествовавшей ограничению рождаемости, но многие из них поддержали эту инициативу и усердно работали над ее реализацией в 1980-е годы. Историк Гейл Хершаттер брала интервью у женщин в деревнях провинции Шэньси, она пишет: