Чтение онлайн

Королев, разумеется, по-прежнему работал в своей обычной открытой стойке. Видимо, решил, что игра не стоила свеч, а, вероятнее всего, сказался его кремневый характер — во всяком случае, эта минутная его слабость никогда больше уже не повторялась. Удары он, правда, пропускал сейчас чаще обычного, но внешне они не оказывали сколько-нибудь заметного действия: натиск ничуть не слабел, а, казалось, усиливался от минуты к минуте.

В середине раунда я вновь попробовал перевести бой на дистанцию, чтобы попытаться улучшить момент и провести решающий удар левой. Несколько секунд я обрабатывал противника на расстоянии, тщательно готовя удар. И тут Королев внезапно снова прошел в ближний бой и, пока я пытался разорвать дистанцию, успел обрушить на меня одну из своих самых убийственных серий боковых по туловищу. Я отскочил, но было уже поздно. Короткие мощные удары в печень и в область сердца сказались через десяток-другой секунд: дыхание стало прерывистым, а тело и руки налились свинцовой усталостью. Королев действовал, как всегда: дождавшись, когда я в разгаре атаки ослабил защиту корпуса, он молниеносно сблизился и не медля пустил в ход свою тяжелую артиллерию. Конечно, он рисковал и мог нарваться на сильный встречный, но подобная угроза, конечно, не могла сорвать его замыслов: риск всегда был его стихией.

Теперь мы как бы поменялись ролями. Теперь уже я искал передышки, а Королев нападал, не давая мне восстановить силы. Удары по корпусу — штука коварная. Внешне они неэффектны, и зрители их часто не замечают, но тому, кто их пропустил, от этого, конечно, не легче. Через какое-то очень короткое время боксер вдруг скисает прямо на глазах. Только что он царил на ринге, быстро и энергично двигался, осыпая противника градом ударов. А теперь — хотя, казалось бы, ничего не случилось, — движения его резко замедлились, атаки стали неточными и вялыми, удары запаздывают, попадают в воздух; а вот он отвернулся в сторону и сплюнул себе под ноги капу… Выплюнутая капа — верный и бесспорный признак, что дыхание окончательно сбито, а значит, и силы тоже на исходе.

Капу я не сплюнул — резиновый загубник, предохраняющий губы от рассечений, в те времена был еще редкостью, и большинство боксеров привыкли обходиться без него, — но воздуха легким явно не хватало. Дышал я часто и всей грудью. Противник мой, разумеется, это отлично видел и делал все, чтобы не дать мне перевести дух. Учить его, как это делается, не приходилось. Королев был великим мастером по этой части. Он буквально прилип ко мне и не отпускал от себя ни на шаг. Отяжелевшие ноги лишили меня главного преимущества — подвижности, и теперь я был всецело в его руках. А они, эти могучие руки, работали сейчас в полную силу, и мне с каждой секундой все труднее становилось сдерживать их натиск: короткие, без замаха, удары снизу и резкие хлесткие хуки все чаще и чаще пробивали защиту, обмолачивая, как цепами, мои бока, грудь и живот. В горле стало сухо, воздух врывался в легкие с хрипом и свистом, сознание заволакивала тупая, тяжелая боль… Вот оно, возмездие за легкомыслие! Хотел добить противника, а вышло, что добивают самого… Надо как-то продержаться до конца раунда, надо разорвать дистанцию…

Но дистанцию мне разорвать так и не удалось. Ее разорвал лишь удар гонга.

— Раунд ничейный, — сказал Огуренков, принимаясь за свою обязанность секунданта. — Думаю, что ничейный. В первой его половине ты был лучше. Значит, первый за тобой, во втором — ничья. Теперь дело за концовкой…

Да, дело за концовкой. Только вот где взять на нее силы? Грудь, казалось, вот-вот взорвется и разлетится на мелкие куски. Воздуху, воздуху, воздуху!.. И вдруг в нос ударило чем-то острым и резким, дыхание совсем перехватило, а из глаз покатились крупные слезы — Огуренков смочил край полотенца нашатырем.

Сознание сразу прояснилось, и дышать стало легче. Я вновь услышал скороговорку Огуренкова:

— …опережать. Он тоже устал. Старайся опережать!

Какое тут, к черту, опережать, подумал я, согласно кивая в ответ головой — пусть Огуренков успокоится, пусть не мешает дышать; какое, к черту, опережение, когда я того и гляди свалюсь с табуретки! Сейчас бы добраться до раздевалки, лечь, вытянуть ноги и закрыть глаза, и ждать, когда отпустит эта проклятая боль в боку и в животе, когда перестанет царапать и раздирать грудь, а потом напиться холодной, со льдом воды, одеться и поскорее убраться куда-нибудь подальше, все равно куда, лишь бы подальше, лишь бы не видеть больше ни Огуренкова с его нашатырем и дурацкими советами, ни орущих на трибунах зрителей, ни этого проклятого залитого безжалостным светом ринга, где из тебя выколачивают душу, будто пыль из старого ковра…

Но я знал, что никуда не уйду, что сейчас эта короткая и вместе с тем бесконечно долгая, растянутая чуть ли не в вечность минута передышки пройдет, и я вновь окажусь посреди ринга, вновь стану принимать и наносить удары, бить сам и получать сторицей в ответ. Таков бокс, и он, ей-богу, прекрасен…

Удар гонга бесследно смыл все эти и все другие мысли, сохранив в сознании лишь одно: Огуренков, конечно, прав, Королев тоже устал, и нужно попробовать работать на опережениях.

Поначалу у меня это получилось. Несколько раз мои прямые правой оказались быстрее, и очков прибавилось. Но когда на ринге Королев, торопиться с выводами не стоило. Я это хорошо понимал и не обольщался на свой счет. Дело решат не эти удары, до конца раунда еще далеко…

Однако бой едва не кончился для меня гораздо раньше.

Забегая вперед, хочу сказать, что, сколько бы раз я ни встречался с Королевым, привыкнуть к нему я так и не сумел, никогда не переставая удивляться его нечеловеческому упорству. Он всегда и во всем шел до конца, никогда не утрачивая своей безграничной способности искать возможность переломить бой в свою пользу, искать каждый миг, каждую секунду, искать вплоть до последнего удара гонга.

И тогда его тоже ничуть не обескуражил тот факт, что за минуту перерыва между двумя раундами мне удалось восстановить силы, восстановить настолько, что я оказался в состоянии не только продолжать бой, но и нападать, и даже опережать противника. Королев отнесся к этому спокойно; просто принял к сведению — и все. Так, по крайней мере, мне тогда показалось. Но когда я окончательно осознал, что вновь стал быстрее соперника, и начал искать случай, чтобы провести решающий удар, он вдруг перестал стремиться к сближению и сам завязал бой на дистанции. Мне это было на руку. Финтя туловищем и угрожая прямым правой, я старался занять исходное положение для акцентированного бокового слева. Королев, будто облегчая задачу, сделал шаг в сторону и оказался на мгновение именно там, где мне нужно. А дальше произошло то, что случалось уже не раз и к чему я пока так и не сумел приспособиться: в тот момент, когда я уже находился в ударе и изменить ничего было нельзя, Королев молниеносно присел, подставив вместо челюсти лоб, и ударил вразрез.

Пол выскочил у меня из-под ног, прыгнул куда-то вверх, затем резко наклонился и наконец швырнул меня спиной на канаты. Пытаюсь уцепиться за них рукой, но она бессильно соскальзывает, ноги подламываются, и я валюсь ничком на брезент.

— Два… Три… — слышу я над собой голос Виктора Михайлова.

Уши будто заложило паклей, и шум трибун едва проникает в сознание, но счет я слышу отчетливо. Надо вставать… Встать! Я пытаюсь, но ничего не выходит: руки разъезжаются по хрустящему от канифоли брезенту, и я вновь опускаюсь на настил.

— Пять… Шесть… — это опять рефери. Хоть бы замолчал наконец… И что ему так неймется! Ну, лежит человек и лежит, никому не мешает… Вот полежу еще немного и встану. Пусть только пол перестанет крутиться. Крутится и крутится, точно карусель… И лежать на этом вращающемся полу, честно говоря, противно. Надо встать…

— Семь…

Я упираюсь в брезент руками и встаю на колени…

— Восемь…

Одно колено все еще касается пола…

— Девять…

Я уже опять на ногах…

— Бокс!

Вот именно, бокс, мелькает у меня в голове, и я, качаясь как пьяный, делаю шаг вперед. «Бокс, — думаю я и увертываюсь от мелькнувшей перед глазами черной перчатки. — Бокс, вот именно бокс», — повторяю я еще раз про себя, входя в клинч.

Пусть пол крутится и качается под ногами, пусть трещит и разламывается от свирепой боли черепная коробка, пусть плавают в глазах белесые клочья тумана — бокс, говорит рефери, и, значит, нужно продолжать бой. Бокс! А что, собственно, оно означает, это короткое, как удар бича, чужеземное слово, которое заставляет меня сейчас топтаться здесь, под ярким светом юпитеров и сжимать в объятиях какого-то малоизвестного мне гражданина в трусах и майке, который норовит вырваться, чтобы двинуть меня под ребра или в подбородок… Бокс! Надо будет спросить потом Забораса или Мисюнаса, они, наверное, знают… Кое-что я уже успел, впрочем, узнать и сам. Например, то — как все-таки здорово чувствовать, что ты можешь положиться на самого себя, знать, что не сдашься, что выстоишь до конца, а если и не выстоишь, если вновь свалишься на пол, то это будет не из-за твоей слабости — просто противник оказался сегодня лучше, но завтра можешь стать лучше ты сам.

Да, противник силен. Но он уже падал сегодня от твоей перчатки. Теперь настал твой черед — что ж из того! Важно, что ты не сдался и встал. Важно, что гонг застает тебя, как мужчину, в борьбе…

Я, шатаясь, иду в свой угол и не слушаю, что говорит мне Огуренков. Не все ли равно, чью руку сейчас поднимет судья в знак победы. Я знаю теперь самое главное: бой был одинаково трудным для нас обоих, и он еще далеко не кончился, этот наш затянувшийся бой.