Чтение онлайн

Недавно в городе ко мне подошло хулиганье в количестве шести или семи единиц. Я напряглась, ускорила шаг и попыталась независимо пройти мимо.

Хулиганье вдруг резко перекрыло мне дорогу, но, стараясь быть вежливым, спросило: — А можна до вас записаться?

— Куда? — спросила я в свою очередь.

— Ну туда, где детям помогают.

У меня потеплело на душе, глаза увлажнились. Потому что хулиганье не просилось быть артистами, выступать, а хотело записаться в мой театр-клуб «Трудный возраст», чтобы помогать детям. Я строго сказала:

— Ну что ж, хулиганье, приходите.

Ко дню премьеры у мастерицы специально был заказан домашний сдобный румяный каравай с изюмом и ванилью. Каравай, с которым барыня по сюжету должна выходить навстречу приезжим иностранным гостям, мол, добро пожаловать, хлеб да соль.

Участники сбежались и съехались прямо после уроков и пар из разных школ, лицеев, колледжей, институтов. Голодные. Даже те, кто успел пообедать, все равно голодные. И все с вожделением принюхиваются к прекрасному душистому хлебу, возлежащему на вышитом полотенце. Кто-то даже тянет руку, чтобы отщипнуть маленький кусочек, чтобы выковырять изюмину. Девочки из балета вообще чуть не облизывают его, принюхиваются, прижимая тоненькие ручки к груди, умоляюще на меня поглядывая.

— Не вздумайте! — угрожаю я. — Лучше идите в буфет, перекусите, пока есть время. Каравай отдам на съедение только после финального поклона! Так и быть, на завтра закажем другой. А этот можете съесть.

Когда убирали сцену после спектакля, вдруг увидела сиротливо лежащий сдобный хлеб. Подумала: вот она, сила искусства, даже есть не стали, так отдались спектаклю, так счастливы были аплодисментам и цветам.

Ага! Хлеб оказался полым: пока актеры работали, изобретательные балетные выели каравай снизу изнутри, не повредив красивую объемную форму.

Прекрасные дети, прекрасные.

Сидела в жюри конкурса театральных коллективов. Малыши лет шести-семи играли «Белоснежку и семь гномов».

Мачеха, хорошенькая нежная девочка, вручила Белоснежке, тоже хорошенькой нежной девочке, яблоко. Белоснежка старательно принялась его есть. Видимо, не было оговорено на репетициях. (Какие репетиции? Все в таких случаях в школах делается дней за десять. Максимум). И девочка не знала, что надо только сделать вид — кусаешь яблоко и падаешь. Гномы, растерянные, подгоняемые учительницей, нерешительно выползли на площадку и сгрудились вокруг Белоснежки, что сидела на лавке и ела-ела-ела яблоко. Красивое, сочное, большое, красное яблоко. Гномам тоже хотелось. Один, толстенький, румяный, выхватил яблоко у Белоснежки и откусил, потом второй. Белоснежка отобрала яблоко у второго и быстро-быстро доела его, хрустя, чавкая и причмокивая. Потом поискала, куда положить огрызок, протянула его гномам, те не захотели взять. Белоснежка (мама хорошо воспитала девочку) беспомощно посмотрела за кулисы, оттуда на полусогнутых ногах, с вжатой в плечи головой, полагая, что так она меньше заметна на сцене, меленько семеня, выбежала учительница, подскочила, забрала яблочный огрызок, что-то прошептала и, опять вся скрюченная, боком-боком, убежала. Белоснежка удовлетворенно вздохнула, ладошками расправила белоснежный фартучек, складки юбочки и аккуратно улеглась на лавку. Всё. Отравилась.

И покатилась дальше сказка, и стали гномы горевать, и появился принц в короне из фольги, и даже стыдливо чмокнул воздух, и заплясала смешная детвора кривеньким кругом с подскоками… Ах! Все в детстве красиво. Я поставила им десятку, самый высокий балл.

К слову, о еде.

Очень богатое румынское село прислало на конкурс театрализованную старинную румынскую свадьбу. Дети так лихо вышли под оркестр, так отплясывали беззаботно, радостно, с присвистами и выкриками, такие были нарядные: вышитая цветным бисером одежда, яркие шляпы и платки. Некоторые, видимо главные, персонажи свадьбы — сваты, посаженые родители, лет по тринадцать-четырнадцать всего им было, плясали под музыку с бутылками водки. А напрыгавшись, свадьба уселась вокруг накрытого стола, который вынесли четыре крепких молодца. Половина участников оказалась спиной к публике. Со сцены потянуло запахом свежего огурца, домашней колбасы, щедро сдобренной чесноком… Нисколько не смущаясь, артисты принялись провозглашать тосты, выпивать и закусывать. Председатель жюри предложил разогнать это детское хмельное веселье, но мы, остальные члены жюри, жаждали посмотреть, что же будет дальше.

А дальше те же четверо крепких ребят унесли стол и… вынесли кровать! Молодых (13–14 лет, говорила ведь) повели с оркестром, как было принято, ночевать… Председатель жюри уже встал со своего места, но кто-то потянул его за рукав, мол, стой-стой, не торопитесь. Молодые сели рядышком на кровать… Вид у них был усталый и безразличный. И тут стыдливо поползли кулисы.

Как же я хотела посмотреть на того, кто все это поставил! Познакомиться, поговорить. Понять. Ведь это же новоявленный Кустурица местного разлива, сам того не осознающий! Но был снежный буран, и румынская свадьба поторопилась отбыть домой. Ах, жалость какая…

Когда мне приходится сидеть в жюри различных навязанных ОБЛОНО конкурсов, к которым школьники готовятся за одну неделю в лучшем случае, на второй минуте у меня начинается шум в ушах. Жалуюсь коллеге, мол, такой шорох в ушах…

— Отчего? — сочувствует коллега.

— А это из меня время уходит. Как в песочных часах… Я бы сейчас хотела оказаться в другом месте. И делать что-нибудь, а не сидеть здесь просто так, наблюдая этот нафталин и сильно жалея детей.

— Хм! И что бы вы сейчас делали? — уже раздраженно спросил коллега.

— О! Столько интересных дел!

— Ну, например? — не унимается он.

— Ну, например, пела бы перед зеркалом. В щетку для волос. Вместо микрофона. «Only youuuuuu…»

Коллега потом переходил на другую сторону улицы, чтобы не здороваться со мной при встрече.

А сидели мы тогда на конкурсе юмора «Буковинский пересмешник». Такой печальный был конкурс. Вспоминать не хочется.

Однажды Зигмунд ввалился к нам домой с зеленым лицом, кричит:

— Садись за рояль, играй что-нибудь. Быстрей! Играй давай! Джаз давай! Давай-давай! — покрикивал он азартно и прихлопывал в ритм.

Когда мы позвали его за обеденный стол, он говорит:

— Так оголодал, ужас.

— Так ешь, я тебе еще борща налью…

— Я сейчас на конкурсе сидел. — Зигмуд ест и даже не понимает, что ест. — Художественной самодеятельности конкурс. «Красную гвоздику» четырнадцать раз пели… Четырнадцать раз! Каждый второй хор. И голоса противные, едкие, скрипучие у этих! Ухо режут! Домой иду, а в голове: «Кряааасная гваздииика, спутница тревоооог, кряасная гваздииика — наж цвиток. …» Иди, еще играй. Шопена давай. Не могу. Так оголодал! Так оголодал…

Моя мама всегда говорит, тыкая пальцем себе в лоб: «Оксфорд должен быть вот тут. И Москва. И Болонья. И Петербург». И я тоже так думаю, потому что не важно, где ты живешь, Оксфорд должен быть в… (ткнуть себя в центр лба).

У моей мамы и вправду во лбу, именно в том месте, несколько достойных университетов. Чего не могу сказать о себе — уж слишком затягивает суета, нет времени, чтобы постоянно учиться, как делает моя мама до сих пор. Ну есть у меня там какие-то факультеты, плюс опыт, плюс таланты моих дедушек и бабушек, мелкие крупицы коих частично пряником, частично кнутом в меня вложенные.

Живем мы сейчас на краю мира, у реки. Тут нам удобно — воздух, природа, день тянется дольше, дети рядом, все близко, собаке, котам привольно. Весной — рай. Летом — приют для друзей, а для нас круглогодичная дача.

Мне, правда, очень жаль мамин черновицкий дом — новые хозяева выкрасили старинный австрийский особняк в ярко-морковный цвет. Чтобы его, наверное, лучше было видно из космоса. Лепнину, изгибистые ветви винограда, лица кариатид и атлантов, высокомерные и мудрые, фрагменты пухлых купидончиков, державших герб первого владельца этого дома, вензеля под крышей и уникальные филигранные, ювелирно вырезанные фигурные водостоки — все сбито беспощадной уверенной наглой лапой. Что не выкрасили, то обили вагонкой. Во дворе совершенно по-человечески, закинув лица в небо, разбросав руки-ветки, лежат срезанные деревья: стыд, позор, бесславие. Каково это — вечность прожить рядом с домом, сродниться с ним и его обитателями и быть уничтоженными весной, в цвету, прямо с птичьими гнездами. Мама, когда увидела, плакала.