Четыре берега Трибрежного моря
Шрифт:
Две дорожки отпечатков их ступней тянулись от воды, постепенно меняясь по форме и размеру. Если у воды они были большими и резко очерченными, глубоко взрыхленными острыми когтями по переднему краю, то по мере удаления от полосы прибоя теряли в размере и глубине. Далее (уже вполне человеческие) они почти исчезали на твердой поверхности плотно утрамбованного ветром песка.
– Так! (одновременно).
– Когда? (одновременно).
– Давай сегодня, – сказала Пыль.
– Давай, но после обеда, а то я «ненажратая», – сказала Эль.
– А солнца тебе мало?
– А вкусовые ощущения? Я ж говорю – «ненажратая»! Это ты у нас приземленная, а я создание возвышенное!
– Ну-ну… Твоя возвышенность как-то не очень гармонирует с твоим словарным запасом. Ненажратая ты моя!
Глава 2
В «нежном» возрасте не бывает обыденного, и путь домой для девчонок был не менее интересен, нежели из дома. Эль пыталась комментировать и рифмовать все, что встречалось на пути, а Пыль пыталась вычислить близость Луны к Земле по косвенным признакам (тем более, что это было ее внеклассным заданием).
– Эль, а-а-а ты часом не помнишь, как определить близость и фазу Луны без календаря?
– Отстань.
– А за «пределом»? Там фазы Луны такие же?
– Отстань.
– Ну, Эль, ну, пожалуйста.
Эль усмехнулась:
– Ну-у-у-у, значит, так. Слушай внимательно. Повторять не буду.
– Ага, я прямо вся одно большое ухо!
Эль продолжила:
– Облака перистые. Солнце почти в зените, но диск Луны виден на небосклоне довольно отчетливо. Однако придорожные цветы еще не раскрылись и головки их понуро опущены. Муравьи сонные, как тетери, мухи – поденки медленно кружат в тени деревьев, пчелы нехотя собирают нектар с истомленных полуденным зноем цветов. Поньйи…
– Э-э-э-э-э! Э-л-л-ль!
Прервала сестренку Пыль. Она едва не заснула на ходу под это монотонное бормотание.
– А? – воскликнула Эль. Казалось, она и сама едва не заснула.
– Эль! Ближе к делу!
– На чем я остановилась?
– Поньйи!
– А? Что? А, что, Поньйи? Ах да, Поньйи…Поньйи. Поньйи – ржут, как кони! Вернее, хихикают! А это значит, что одуванчик «пылит»!
– Они ее что, радостно едят или нюхают? Ну-у-у, эту пыльцу одуванчика?
– По большому счету они от нее чихают, а когда один из Поньйи чихает, то другие начинают хихикать.
– Злорадствуют, стало быть?
– Нет. Я думаю, что они смешно чихают, чем и веселят сородичей…Да какая тебе-то разница?
– То есть луна близко?
– Луна?
– Ну да! Она близко или полная? Или… какая она?
– А что Луна? – со шкодливой улыбкой спросила Эль.
– А!!! Опять ты! Слушай, ну тебе не стыдно? Чего ты мне тут наплела? Муравьи, Поньйи… Ненавижу тебя. Мы же договаривались, что «Минутка безумия» начинается по согласию!
– Ладно, ненавидь, – пожала плечами Эль, – но чтоб ты не особо обижалась, то вот тебе стих про один из основных признаков полной и близкой Луны! Это я папиным прозаическим наставлениям по мореходному делу придала чудную поэтичную форму. Слушай!
Эль начала с трагическим подвывом, как и должно (по ее мнению) декламировать…
Неожиданно прервавшись, Эль схватила сестренку за локоть.
– Осторожно!
В ту же секунду на тропинку, поднимая облачка пыли, неуклюже, но на редкость быстро вылетело с десяток пестрых, малюсеньких лошадок, размер которых едва превышал размер взрослой собаки. Пробежав по тропинке небольшое расстояние, табунок столь же неожиданно нырнул в высокую травку с другой стороны тропы – как его и не бывало.
Создания эти были не только малюсенькими, но и до невозможного смешными. Создавалось впечатление, что Поньйи вылеплены из глины неумелыми детскими руками и раскрашены ими же, столь же неумело – вкривь и вкось. Были они, будто размалеваны разноцветными карандашами и красками с потеками и кляксами в самых неожиданных местах своего минилошадиного тела.
– Ой, спасибо, Эль. Чуть не покалечила малявочек… Главное, только про них говорили – и на тебе! Слушай, а почему они не ржут, а хихикают?
– Кто их поймет, может, потому, что они веселые… И потом, я вообще не уверена, что они лошади…
В этот момент из зарослей ромашек вышел еще один Поньйи, остановился, внимательно посмотрел снизу вверх на девчонок, навострил разнокалиберные ушки(одно было больше другого раза в два), понюхал воздух.
– Это вожак, – шепотом сказала Пыль.
– Ага, он всегда позади ходит. Поэтому, если быть точным, то он не вожак, а задняк какой то!
Вожак-задняк опустил ухо (то, что подлиннее), а потом и второе.
– О, смотри, расслабился.
Поньйи скосил маленькую головку (как собачка), моргнул, потом громко «хихикнул», встал на дыбы и исчез вслед за своими подопечными.
– Не, они точно не лошади, – усмехнулась Эль.
– Почему?
– Слишком осмысленно хихикают…
– В каком смысле осмысленно?
– Ну, увидел тебя и давай «ржать». Вот в каком смысле, – уже в голос рассмеялась Пыль.
– Ты ведь сказала, что это от одуванчиковой пыльц… Фу! Какая ж ты мерзкая и гадкая болтушка!
– Ну не злись, друг! – сказала Эль и продекломировала:
Гадкая – не гадкая, а для всех загадка я!
И вовсе я не мерзкая, а смелая и дерзкая!
Вовсе не плохая, но меня все хают!
Вовсе… э-э-э…
Пыль ее перебила, оспользовавшись заминкой сестренки, и закончила «стих»:
Вовсе не болтушка, а просто вру подружкам!
И добавила со смехом:
– Ладно, пошли домой, стихоплет!
– Пошли, тем более что уже практически дошли. А все потому, что поэзия сокращает самый дальний и тяжелый путь!
– Так то поэзия, а не твои так называемые импровизации! – поддела сестренку Пыль.
Эль только фыркнула в ответ и не поддалась на привычную провокацию Пыли.
Глава 3
Действительно, до дома остался один изгиб тропинки, за которым уже был виден их городок.