Чтение онлайн

Асмус объявил траурный митинг закрытым. Однако в то время, когда опускали гроб, один из молодых людей поднялся на холм и начал произносить путаную речь, в которой назвал Пастернака „гениальным“, „великим“ и т. п. и закончил тем, что „учение Пастернака о любви к человеку должно рассыпаться бисером по земле и попасть в душу каждого жителя…“

Из толпы раздался выкрик: „Хочу сказать от имени рабочих…“, и далее молодой человек „стиляжного“ типа начал кричать истошным голосом примерно следующее: „Пастернаку, этому великому писателю, не дали в нашей стране издать свою книгу… Ни одному советскому писателю не удалось подняться до таких высот творчества, как нашему дорогому Пастернаку…“

Человек 15–20, стоявших рядом, зааплодировали, однако большинство присутствовавших отнеслось к его выкрикам неодобрительно. Одна из женщин, стоявшая с ребенком на руках, громко сказала: „Какой же это писатель, когда он против советской власти пошел!“

После того как гроб был предан земле, большинство публики покинуло кладбище. У могилы осталась небольшая группа молодежи. Здесь читались стихи, посвященные Пастернаку, но не содержавшие политических выпадов. С чтением своих стихов выступил, в частности, выпускник Литинститута Харабаров, исключенный недавно из комсомола.

Собравшиеся на похороны иностранные корреспонденты были разочарованы тем, что ожидавшегося ими скандала и сенсации не получилось и что не было даже работников милиции, которых можно бы сфотографировать для своих газет.

В заключение следует сказать, что попытки использовать похороны Пастернака для сенсации и возбуждения нездоровых настроений успеха не имели.

То, что наша литературная печать не дала некролога о Пастернаке, ограничившись сообщением от имени Литфонда, было правильно воспринято в кругах художественной интеллигенции.

Следовало бы вместе с тем обратить внимание Союза писателей и Министерства культуры на необходимость усиления воспитательной работы среди творческой молодежи и студентов, часть которых (количественно ничтожная) заражена нездоровыми настроениями фрондерства, пытается изобразить Пастернака великим художником, не понятым своей эпохой.

Зам. зав. Отделом культуры ЦК КПСС А. Петров.

Зав. сектором Отдела И. Черноуцан».

Во время прощания с Борисом Леонидовичем Ивинская обращала на себя внимание. Она растолстела невероятно, и в день похорон Пастернака сидела на ступеньках крыльца их дома… как-то очень демонстративно…

Не могу сказать, что Зина мне сильно нравилась, но она невольно производила впечатление какой-то личности. Может быть, отчасти неприятной. Она легко могла сказать какой-то антикомплимент.

Но в ней было прямое начало, часто резкое, но абсолютно честное.

Зинаида Николаевна была железным человеком, для которой порядок и долг были на первом месте.

После смерти Пастернака переделкинская дача осталась у Зинаиды Николаевны. Сын Бориса Леонидовича от первого брака сказал, что у его семьи нет никаких имущественных претензий.

Потом на этой даче жил Стасик.

Сразу после войны он поехал в Париж на конкурс пианистов и очень хорошо выступил. Но у него была немецкая фамилия, и ему ничего не дали. И это сломило его. Хотя, говорят, он играл более чем замечательно.

Кстати, тогда из Парижа Борису Леонидовичу он привез красивую серую куртку, которую тот очень любил.

У детей Зинаиды Николаевны оказалась трагичная судьба. Стасик был очень застенчив от природы. После того провала в Париже начались его первые запои. На переделкинской даче Стасик и умер.

Там же, в Переделкино, на территории дачи, был похоронен и Адик, который умер от туберкулеза совсем молодым еще во время войны.

Леонид — общий сын Зинаиды и Бориса Леонидовича — тоже умер молодым. Он родился в 1938 году, как раз били куранты. Он тоже был очень приятен внешне, такой «смягченный» Борис Леонидович.

Говорили, что он умер из-за опубликованных воспоминаний Ольги Ивинской. Но это неправда. У Лени всегда было слабое сердце.

Сегодня я живу в одном доме с сыном Бориса Леонидовича. Как все, однако, связано в этой жизни…

Работая над этой книгой, я то и дело задавал себе вопрос, правильно ли поступаю, отдавая главенствующее место в ней монологам Прохоровой. Может, разумнее было бы просто записать мемуары Прохоровой без своих ремарок или, наоборот, описать жизнь и встречи Веры Ивановны своими словами?

И вообще, что такое монолог? Форма интервью без вопросов или же литературная фотография, этакий мгновенный отпечаток, который, запечатлевает лишь самое главное?

Сомнения разрешил Борис Леонидович, высказывание которого попалось мне на глаза, когда я после воспоминаний о нем Веры Ивановны решил уяснить для самого себя, кем же на самом деле была в его жизни Ольга Ивинская.

«До 1936 года, — говорил Пастернак, — я думал, что монологи — это театральный прием, когда персонаж говорит сам с собой для зала, а в 1936 году понял, что это не совсем так. Для меня вдруг стало очевидно, что я смогу говорить правду только самому себе».

Лучше и точнее не скажешь!

В своих монологах, произнесенных во время этих встреч Сивцевом Вражке, Прохорова обращалась прежде всего к себе, вспоминая правду, местами страшную, местами нелицеприятную, но каждый раз единственно возможную, потому что вариантов у нее не бывает, о собственной жизни и людях, сыгравших в ней главные роли. При этом, конечно же, понимая, что рядом с ней сидит человек с диктофоном.

Когда я начал записывать воспоминания Веры Ивановны еще и на видеокамеру, поначалу мне казалось, что Прохорова не обращает ни малейшего внимания на появление в беседе «третьего участника». Но потом не раз с удивлением замечал, как Вера Ивановна произносила какие-то монологи, глядя прямо в объектив…

Что же касается личности Ольги Всеволодовны, то мнения о последней любви Пастернака (в том, что это действительно было большое чувство, сомнения быть не может) сложились весьма противоречивые. С одной стороны, резкое неприятие Ивинской такими личностями, как Ахматова и Чуковская, с другой — потрясающий эпизод отчаянного поступка Пастернака, решившего свести счеты с жизнью и пожелавшего сделать это именно вместе с порицаемой одними и обожествляемой другими Ивинской.

В тот день Пастернак пришел к ней с упаковкой снотворного. «Давай покончим с собой, — обратился он к любимой женщине. — Я знаю, смертельная доза — 11 таблеток. У меня с собой 22. Ты не представляешь, какой поднимется крик и как мы насолим им всем!» В ответ Ивинская пошла в ЦК партии и заявила, что Пастернак думает о самоубийстве и ее склоняет к нему. «Делайте что хотите, а я умирать не собираюсь», — будто бы сказала Ольга Всеволодовна. И травля поэта начала утихать.