Чтение онлайн

Бароны притихли, видя такой напор короны. Число сторонников Симона де Монфора стало таять, и он согласился подождать арбитражного решения проблемы, для чего покинул страну и поселился во Франции, где и остался в добровольном изгнании. На протяжении следующих двух лет власть опасно колебалась, сперва к сторонникам короля, потом к реформаторам, но так и не попала окончательно в чьи-то руки. Однако корона явственно приободрилась после событий 1261 года. Мерзкий Совет, самое ненавистное из условий, навязанных парламентом 1258 года, был распущен. Освободившись от обязательства подвергать каждое решение позорному пересмотру баронами, король смог укрепить свое влияние на политические структуры, назначая чиновников, в основном местных шерифов, из числа своих сторонников. Реформаторы также не смогли, несмотря на все попытки, дать обратный ход папскому декрету о клятве. Когда прежний папа умер в конце того же года, новый папа, Урбан IV, оказался твердым сторонником королевской партии. В булле, датированной 25 февраля 1262 года и адресованной архиепископу Кентерберийскому, папа писал: «Ты должен прилюдно объявить, что король, королева и их дети освобождены от клятвы, ты же [Бонифаций] должен укротить тех, кто сему будет противиться, налагая отлучение на них и интердикт на их земли, без права апелляции».Генрих мог теперь, с некоторым ликованием, объявить Оксфордские провизии официально отмененными.

Элеонора вполне справедливо восприняла эти события как оправдание ее методов. Она продолжала настаивать, что решение заключается не в компромиссах, а в стойком сопротивлении оппозиции, в том числе, если понадобится, самыми энергичными мерами. Но тут Элеонора сильно промахнулась. Она не учла национальный характер страны. Аппетиты баронов, их жажда власти только обострились после того, как они, пусть ненадолго, испробовали вкус удачи. Позиция королевы не предвещала ни мирного разрешения конфликта, ни мира для нее самой.

Тем не менее арбитражное разбирательство продвигалось очень извилистым путем, рывками и приступами, в течение 1261 и 1263 годов. Ряд посредников пытался вмешаться по разным вопросам. От Ричарда потребовали доказать, что Генрих имел право заменять шерифов, верных баронам, на шерифов, лояльных короне (и Ричард это доказал). Королеву Маргариту, которая хорошо знала главных действующих лиц обеих партий и сочувствовала обеим, попросили уладить спор между Генрихом и его сестрой Элеонорой: королева могла кое-что сказать по поводу нечестного распоряжения наследствами, а спор касался ставшего теперь весьма болезненным вопроса об имениях Элеоноры, графини Лестер, которая, по наущению своего мужа, вдруг заявила, что Генрих ее обманул. В одном документе (на французском языке), датированном 14 марта 1261 года, Генрих писал: «Мы, а также граф и графиня Лестер, постановили передать наши разногласия на суд королю Франции, а если он не пожелает выступить в этом деле третейским судьей, то мы просим передать его королеве Франции».Из-за этого вопроса Симон и его жена затянули переговоры по Парижскому миру и отказывались пойти на компромисс до самой последней минуты, да и тогда еще пытались получить дополнительное возмещение. Все их жалобы и беды смешивались с общей идеей правительственной реформы, отчего вопросы становились еще более трудноразрешимыми.

К июлю 1262 года позиции королевской партии уже так окрепли, что Генрих решился покинуть свое королевство и поехать во Францию для разбирательства с Симоном де Монфором. Людовик и Маргарита, которые уже понимали, что долговечного мира в Англии не добиться, пока король сам будет общаться с графом Лестером, согласились стать посредниками и упорно добивались встречи соперников на нейтральной территории. Генрих и Элеонора, со своей стороны, знали, что Симона де Монфора, который умел быть убедительным, нельзя надолго оставлять во Франции без присмотра. Они не могли допустить, чтобы граф за счет личного обаяния и многократного повтора жалоб смягчил Людовика и Маргариту и обратил короля и королеву Франции против них.

Между тем поддержка со стороны французской короны стала необходимой для сохранения власти Генриха и Элеоноры; если бы им понадобились наемники, пришлось бы просить у Людовика позволения на вербовку их во Франции; если нужны будут деньги, только Людовик или Маргарита могли ссудить их. Потому правители Англии согласились принять приглашение французской короны и обосновались вместе с большой свитой, включавшей принца Эдмунда, Джона Мэнсела и Пьера Савойского, в одном из замков Людовика неподалеку от Венсенна [107] , где располагался двор. Они приступили к переговорам по основным точкам конфликта. Пригласили также поучаствовать мать обеих королев, Беатрис Савойскую, которой удалось примирить графа и короля после их отчаянной ссоры из-за женитьбы Симона на сестре Генриха около двадцати лет назад.

Эти переговоры потерпели полный провал. Несмотря на терпеливое участие Людовика и Маргариты и на смягчающее влияние Беатрис Савойской, между графом и королем стояла такая стена обид и горечи, что даже показного примирения не получалось. Их встречи превратились в непрерывный поток взаимных обвинений. Потом, в сентябре, и Генрих, и большинство его спутников серьезно заболели.

Только королеву эпидемия обошла. Многие англичане умерли. Эдмунд был так плох, что его срочно отправили в Англию выздоравливать; Джон Мэнсел, ораторскими способностями не уступавший Симону де Монфору, которому доверили вести переписку и составлять документы в защиту Генриха, долго не мог подняться с постели. Сам Генрих так расхворался, что готовился к смерти и составил завещание, дотошно перечислив все составляющие щедрого обеспечения для его жены. Переговоры вынужденно приостановились.

Но причина неудач заключалась не во внешних обстоятельствах. Для примирения требовалось, чтобы хотя бы одна из сторон пошла на компромисс, а вот этого не хотели ни Генрих, ни Симон. Притом Симон на самом деле так увлекся идеей правительственной реформы, возникшей на сессии парламента 1258 года, что использовал длительные прения во Франции как маневр, отвлекающий внимание от его подлинных планов: он пытался добиться от папы отмены буллы о снятии с Генриха, Элеоноры и Эдуарда обязательства соблюдать Оксфордские провизии. С этой целью агенты графа в Риме старательно занимались подкупом кардиналов и в октябре 1262 года, по-видимому, частично добились успеха. Воспользовавшись слабостью Генриха — король Англии выздоровел, но пока едва мог ходить и не в силах был выдержать нелегкий путь в Англию — Симон де Монфор тайком пробрался в Лондон, спешно созвал баронов в парламент и с торжеством развернул перед наэлектризованным собранием пергамент, содержавший, по его утверждению, отказ папы от прежнего решения по поводу пресловутой клятвы.

Это был блестящий момент — особенно если учесть, что папа никогда такого документа не подписывал. Он стал поворотной точкой английской истории. Опьяняющие идеи, породившие реформы 1258 года (в конечном счете они представляли собою зародыш представительного принципа правления, сперва в Великобритании, а впоследствии в Америке) потрясли воображение англичан, и все королевство сильно политизировалось. Необходимость консолидации против короля заставила баронов вовлечь в свои дела мелкопоместное и совсем мелкое сельское дворянство, правительственных служащих низшего ранга — т. е. те слои населения, которые прежде игнорировались, и в них реформаторы нашли активных сторонников [108] . Опытные администраторы на местах предпочитали работать под эгидой местных же господ, а не назначенных королем чиновников, которые, как правило, не знали отношений и обычаев, сложившихся в графствах. Их не устраивала сплошная замена шерифов по приказу Генриха.

Вдобавок, по капризу судьбы, в этот период некоторые влиятельные бароны старшего поколения умерли, а сменили их двадцатилетние сыновья, горячие головы, не испытавшие на себе ужасов гражданской войны; у них руки чесались — дотянуться до власти, отнятой у них из-за того, что папа отменил оксфордскую клятву. Такие тенденции готовили почву для переворота.

Но великих идей самих по себе недостаточно. Политическое движение нуждается в вожде, и эту проблему Симон де Монфор решил одним сокрушительным ударом, произведя свой невероятный демарш в октябре. Этим поступком граф напомнил всем и каждому, что никого не бросил, не забыл о справедливом общем деле; что он один обладает достаточным влиянием за рубежом, при самых почитаемых дворах; и, самое главное, что труднодостижимая, но соблазнительная позиция лидера определяется природными способностями, а не кровным родством с теми, кто имеет право носить горностаевый мех. Фальшивая булла рождала надежду, а надежда пробудила энтузиазм и оптимизм. Преимущества, добытые короной, гнет, казавшийся неодолимым всего три месяца назад, испарился в одно мгновение. Дуврский хронист сообщает: «И когда он [Симон] велел зачитать эти письма, хотя юстициарий тому противился, он сразу же вернулся [в Париж], но оставил в стране множество желающих поддержать его».

С этого момента события стали быстро развиваться, и никаким усилием воли Элеонора уже не смогла бы изменить их ход.

Хотя Симон очень быстро проскользнул обратно в Париж, Генрих и Элеонора все же узнали о его тайном визите в Англию. Вскоре после его возвращения Генрих, сомневаясь в честности побуждений Симона и беспокоясь, не натворил ли граф бед в его отсутствие, официально отказался от переговоров. Королевский кортеж, сильно сократившийся из-за болезни, начал неспешное путешествие домой. Оно заняло добрых два месяца, поскольку пятидесятипятилетний король решил остановиться и посетить по пути святыни Реймса, чтобы вознести благодарности за выздоровление его и Эдмунда. Только в декабре они с Элеонорой отплыли в Англию. Но и тогда Генрих еще был так слаб, что супруги и не пытались сразу добраться до Лондона и провели Рождество 1262 года в своей резиденции в Кентербери.

Тем временем в ноябре вооруженное сопротивление власти короны началось в Уэльсе, где гнездились самые могущественные и независимые из баронов королевства. Возмущенный отказом Генриха от клятвы, Ллевелин, один из ведущих баронов, собрал войско и начал занимать чужие замки, включая те, что принадлежали Эдуарду. Король, будучи слишком слаб, чтобы само стоятельно справиться с внутренними беспорядками, направил срочный вызов сыну, который находился в Гаскони, занимаясь там делами правления. «К этим делам ты должен отнестись с величайшим вниманием, — писал Генрих своему первенцу. — Ныне не время для лени или юношеского разгула. То, что Ллевелин надменно отвергает мир, который обещал поддерживать с нами, задевает и тебя, ибо я старею, а ты в самом расцвете мужества; и все же, подстрекаемый кое-кем в моих владениях, он осмеливается так поступать!» [109]