Четыре минус три
Шрифт:
И по сей день эта песня, когда бы я ее ни услышала, связана в моем сознании с маленьким сыном. За тридцать три года моей жизни до катастрофы мне ни разу не довелось услышать эту песню. Зато теперь я сталкиваюсь с ней снова и снова.
Я иду на кастинг для желающих принимать участие в детском мюзикле и выясняю, что из двадцати претендентов пятеро намерены петь «Fly me to the moon».
Я слышу эту музыку на улице — ее насвистывает случайный прохожий именно в тот момент, когда я погружена в мысли о Тимо и пытаю себя вопросом, была ли я хорошей матерью или нет.
Коллега-клоун импровизирует на одном из семинаров на гитаре. Он говорит, что споет песню, и принимается петь ее, нашу с Тимо песню. Он не знает гитарных аккордов, и у него ничего не получается. Мы смеемся. По окончании этой импровизации он извиняется и поясняет: «Я не знаю, почему именно эта песня пришла мне на ум. Я же ее едва знаю».
Я похлопываю его по плечу. Я знаю, откуда пришла песня.
Тимо невероятно изобретателен. Он всегда удивляет меня своими способами передавать мне приветы.
Вот и сейчас в зале прощания у меня ощущение, что Тимо стоит со мной рядом. На второй строчке мой голос ко мне возвращается. И я подпеваю, громко и свободно.
Клоуны завершают свое выступление и официальную часть программы праздника. Наблюдая эту пеструю труппу, стоящую перед гробом Хели, я в какой-то момент чувствую себя как в театре на спектакле.
Похороны клоуна.
Вокруг одни клоуны. В публике. На сцене. С музыкальными инструментами.
И даже в гробу — клоун.
Если бы это действительно был спектакль, как бы называлась пьеса? Что могли бы рассказать клоуны на тему смерти? Доверил бы режиссер пьесы высказаться тому, кто лежит в гробу? Что бы он мог рассказать?
«О! Какое количество цветов! Какое красивое постельное белье! И меня понесут на плечах! Я что же — теперь король?»
Зрители бы наверняка смеялись.
Если пьеса — современная, может случиться так, что в определенный момент актер выйдет из своей роли, снимет красный нос и произнесет небольшую речь:
«Дорогая публика, дорогие друзья! Всю мою клоунскую жизнь вы смеялись над моими неудачами. Я развлекал вас своими падениями, своими несчастьями, своей нелепостью. И вы смеетесь, потому что знаете: все это только игра. Я вовсе не ушибался, и впросак я тоже не попадал. К тому же я тоже получал большое удовольствие от своей игры, — уж в этом не сомневайтесь.
Способны ли вы мне поверить, что мое последнее поражение, моя смерть — на самом деле не что иное, как иллюзия? Признаю: мне замечательно удалось ввести вас в заблуждение. Можно сказать, я никогда с таким успехом не играл свою роль. Но в конце и этого театрального вечера я выйду на поклоны, и вы в очередной раз убедитесь: на самом деле со мной ничего, ну абсолютно ничего не случилось».
Кто знает, не является ли «Хели в гробу» его последней клоунской эскападой? Быть может, актер, который на этом свете играл роль Хели, удалился за кулисы. Просто потому, что закончился текст. На этот раз. Он насладился игрой и теперь ждет за сценой. Я сижу в зрительном зале и плачу, расстроенная иллюзией его смерти. Но однажды, в этом я уверена, я встречусь с ним и удостоверюсь: с ним все в полном порядке. Ничего не случилось. Абсолютно ничего.
Но до этого надо дожить. Пьеса не закончена. И аплодисментов не слышно. Даже в адрес музыканта с красным носом, который так трогательно играл.
На выходе из зала каждому вручается наполненный гелием воздушный шар.
Десять, девять, восемь, семь…
При счете «ноль!» дружная стая воздушных шаров устремляется в небо. Маленький мальчик не желает отпускать свой шар. Он плачет. Мать ему уступает. И я радуюсь этому.
Я долго смотрю шарам вслед. До тех пор, пока они становятся неразличимы глазом. Вдруг кто-то тянет меня за подол платья. Амира, подружка моего сына. Она вручает мне свой рисунок. На обратной стороне я читаю важное послание, написанное нетвердой рукой шестилетнего ребенка.
ДОРОГАЯ БАРБАРА! Я ХОЧУ, ЧТОБТЫ НЕ ПЛАКАЛА ПАТАМУ ЧТО ВАЛЕНТИНА УМЕРЛА И ХЕЛИ И ТИМО. КОНЕЦ. ТВОЙ АМИРА. [8]
Я бы с удовольствием над этим письмом посмеялась. Если бы мне не было так грустно.
«Спасибо, Амира. Я постараюсь радоваться так часто, как только это будет у меня получаться. Обещаю тебе. Знаешь, я очень грущу, снова и снова. Но я рада тому, что Тимо, Хели и Фини были со мною рядом».
Амира радостно кивает.
«Видишь, ты радуешься. Знаешь, моя бабушка мне просто не верит, что ты способна испытывать РАДОСТЬ!»
8
Соблюдена детская орфография оригинала. (Прим. пер.)
Что могло происходить в доме Амиры, прежде чем она пришла сюда? Возможно, все было так, как описано ниже. Представим себе накрытый к ужину стол. Все домочадцы в сборе.
Знаешь, моя бабушка мне просто не верит, что ты способна испытывать РАДОСТЬ!
«Мама, правда плохо, что у Барбары погибла вся семья?»
«Да, Амира, это очень плохо».
«Будет Барбара плакать?»
«Да, конечно. Она наверняка очень, очень расстроена».
«Но я не хочу, чтобы она только плакала и плакала. Она же — клоун!»
«Я думаю, Барбара когда-нибудь снова будет веселой. Я думаю, ей известно, что ее дети стали теперь ангелами и сопровождают ее везде. Она написала об этом в своем письме».
«Наверняка ее радует то, что ее сопровождают ангелы. А Хели? Он тоже ангел?»
«Да. Наверняка».
«И я буду ангелом, когда умру?»
«Да, Амира. Ты ведь уже и сейчас мой любимый ангел».
На следующий день, вероятно, приходит в гости бабушка. И ей немедленно сообщают новость, которая продолжает оставаться для Амиры сенсацией.
«Бабушка, представляешь, у Барбары умерла вся семья! Но ты не волнуйся за нее. Она радуется. Потому что ее дети стали ангелами».
Бабушка ужасается. И качает головой.
«Амира, ты говоришь невозможные вещи! Не смей говорить, что она радуется! Нет. Я думаю, если с кем-то случается нечто подобное, радости ему больше никогда не видать».
Непонимание запрограммировано. Для тех, кто отказывается представлять себе смерть иначе, чем в черных одеждах и с отчаянием на лице.