Чтение онлайн

Родители жениха сели на краешек дивана, неспешно осмотрели скромную обстановку квартиры и вежливо выслушали условия противной стороны. Напор хозяйки их немного смутил, но они подавили в себе возникшее чувство неловкости. Привыкли воспринимать мир таким, каков он есть. Их будущая сватья, крашеная блондинка с подведенными морковной помадой губами, требовала, чтобы дочь после бракосочетания переехала в дом жениха. Чтобы не бросила из-за рождения ребенка училище. Чтобы платье сшили на свадьбу пышное и красивое, чтобы кольцо на руке – настоящее золотое, а не какая-нибудь подделка пополам с серебром, и, чтобы на столах была икра и даже фрукты.

Студенты весело отгуляли свадьбу. Наташка переехала к мужу, а Нина опять стала искать себе квартиру. В Свердловске тех лет, преимущественно деревянном, не только на окраинах, но и недалеко от центра, встретить частный домик было не такой уж редкостью. На улице Толмачева, что перпендикулярно сообщалась с «Бродвеем», то есть главной улицей Ленина, проживала землячка, бывшая Нинина одноклассница, родители которой купили дочке-студентке полдома. Жилой подвал они сдавали. Нина пришла со своей бедой к Наде, так звали землячку. Та сказала, что место занято, но можно обратиться в дом напротив. В этом доме живет женщина-врач с дочкой и старой матерью. Они, кажется, хотят сдать угол.

Так два последних учебных года Нина прожила в семье Веры Николаевны, врача железнодорожной поликлиники, которая подрабатывала вечными ночными дежурствами. В доме было фортепиано, и хозяева не возражали, чтобы Нина готовила программу экзамена. Когда Нине было лень ходить на занятия, она тихонечко из пачки лежащих на тумбочке документов Веры Николаевны доставала справку с треугольной печатью поликлиники, и вписывала себе медицинский диагноз – хронический ринит. Справка с освобождением от занятий на три дня покрывала ее пропуски. Свободные дни она тратила на учеников по фортепиано. Четыре ученика – в месяц сорок рублей. Сорок рублей – это пара новых туфель. Все было хорошо, но однажды старуха, мать Веры Николаевны, получив пенсию, так спрятала ее, что вспомнить не могла, где лежат деньги. Поскольку склероз в ее возрасте с годами все крепчал, она обвинила в краже Нину. Не помогло даже алиби. Когда старухе принесли пенсию, Нины дома не было. Бессмысленность происходящего, бессилие что-либо доказать, выбило Нину из колеи. Она, возмущенная несправедливым обвинением, ушла вечером к землячке Наде, твердо решив, что утром заберет свои вещи.

Когда вернулась – счастливая старуха сидела на кровати и завязывала деньги в платочек. Утром в ее голове прояснилось, и она нашла их за божницей. Вера Николаевна извинилась за мать и попросила не уходить от них. Нина, конечно же всех простила, но запомнила, что иногда могут так сложиться обстоятельства, что доказать свою непричастность будет невозможно. Как говорится, от тюрьмы, да от сумы не зарекайся…

На последнем курсе училища Нина решила, что старое пальто, перешитое из материнского, пора выбрасывать. Однокурсница Клара, со странной фамилией Борода, замужняя взрослая женщина, уступила ей темно-синий отрез сукна. Встал вопрос: кто сошьет? Борода предложила в качестве портнихи свою мать, костюмершу из ДК Железнодорожников.

– Только мама дорого берет, – предупредила она.

– Сколько? – спросила Нина.

– Тридцать рублей.

Это была почти двухмесячная стипендия студента второго курса, но других вариантов Нина не видела. Она согласилась.

Как-то в один из дней сентября, Клара Борода отправила ребенка к матери, муж ее был на работе, и однокурсницы, закупив две бутылки портвейна на четверых, после занятий оккупировали комнатку Клары на проспекте Ленина. Дом имел коридорную систему. Квартиры – два уровня. Внизу – кухня и столовая, вверху – спальня. Но из-за нехватки жилья все квартиры уплотнили. Общая кухня внизу. Там же одна коммунальная комната, наверху – другая, которую занимало семейство Клары.

Девчонки поднялись по узкой скрипучей лестнице наверх и дружно расположились за маленьким столом. Борода достала из шкафа новую меховую шапку и похвасталась:

– Муж к зиме подарил.

– Шапка у тебя дорогая? – спросила Нина.

– Дорогая, из соболя.

– Кажется, этот соболь недавно мяукал, – съехидничала Варя.

– Что ты в мехах понимаешь! – обиделась Клара Борода и убрала обновку в шкаф.

Девушки быстро нарезали хлеб, открыли консервы «килька в томате». Закуска к выпивону была готова. Отмечали начало последнего года обучения.

Нина, приняв на голодный желудок стакан вина, поняла, что ей стало очень хорошо. Как-то необычайно весело и свободно. Она села на подоконник открытого окна и стала смотреть вниз. Когда под окном появлялся какой-нибудь молодой человек, она кричала ему «эй!» и махала рукой. Кто-то смеялся, кто-то крутил у виска пальцем. Нине становилось все веселее. Она распоясалась и стала бросать в прохожих скрученные из бумажек шарики. Варя испугалась, что подружка от полноты чувств может, как Карлсон, полететь, и оттащила ее от подоконника. Нина зарыдала. Она еще не знала, что веселье при опьянении сменяется жуткой тоской и чудовищной головной болью. Испытав на следующий день весь букет этих неприятных ощущений, она сразу и на всю жизнь поняла, что невозможно безнаказанно получать удовольствие при помощи искусственных средств.

Сентябрь вступил в свои права, яркие краски осени наводили на мысль, что с блеклым имиджем тоже надо что-то делать. Нина обзавелась в аптеке таблетками гидроперита и решила изменить цвет волос. Первая окраска была неудачной. Из шатенки она превратилась в желто-соломенное чучело. Клара Борода, увидев ее на занятии, покачала головой и с видом искушенной в искусстве грима женщины, посоветовала повторить попытку. Но и вторая попытка волосам Нины не прибавила прелести Мэрилин Монро. Пришлось идти в парикмахерскую. Там дело профессионально довершили. Блондинкой Нина выглядела намного симпатичнее.

Осень, словно зная, что Нине пока нечего надеть, кроме легкого плаща, медлила с морозами. Но температура воздуха все-таки неуклонно понижалась. Под плащ приходилось надевать все теплые кофты.

– Скоро примерка? – спрашивала Нина Бороду.

– Какая ты нетерпеливая, Вихрова. У мамы много работы. Пока не готова, – отвечала она.

Наконец наступил долгожданный день. Была середина октября. На Урале – самое время переходить, не то, что к демисезонному – к зимнему пальто. На примерке на Нину повесили что-то сметанное на живульку, бесформенное, непонятное, свисающее с нее хламидой.

– Фасон рукавов «летучая мышь», – пояснила портниха, – ткань тонкая, так лучше сидеть будет. Нина ушла в глубоком раздумье, что за мышь такая?

Через неделю пальто было готово. Страхи, что фасон безнадежно испорчен, оказались напрасными. Пальто действительно хорошо сидело на Нине, как на моделях вышедшего в Союзе красочного Журнала Мод и придавало ей столичный вид. Модно то, в чем ты себя чувствуешь красивой. Удобно, как в собственной коже.

В субботу она вымыла свои обесцвеченные волосы синькой, отчего сама себе напомнила куклу Мальвину и отправилась на вечер танцев в Политехнический институт. Это было время, когда молодежь интересовалась современными поэтами, когда организовывались студенческие диспуты, когда возник КВН, когда на сцене появился Муслим Магомаев. Жизнь бурлила, в обществе ценились умные мысли и свежие идеи. Образованию придавалось большое значение, и все, кто способен был пережить трудности студенческого быта, потом уже не боялись в жизни никаких других трудностей. В этот вечер Нина познакомилась с интересным парнем, которого звали Борис Великанов. Она стояла на балкончике зала и сверху наблюдала за танцующими. Рядом оказался молодой человек приятной наружности. Они перебросились парой слов, посмеялись над шутками друг друга, сообразили, что у обоих острые языки, и познакомились. Великанов пошел ее провожать. Два раза в неделю – по средам и субботам, Нина стала бегать к нему на свидания. Ей нравилось, что он красиво ухаживал, приглашал в кафе, угощал конфетами. Постепенно Нина привыкла к тому, что он рядом. Однажды Борис предложил ей сходить в драматический театр на «Пигмалиона». Название пьесы Нине ничего не говорило, но она понимала, что за этим походом в театр стоят серьезные намерения Бориса. Нина к тому времени знала, что Борис живет с родителями и младшим братом. Его отец был крупным советским чиновником в Уральском Совнаркоме, мать могла себе позволить не работать. Элита! Нина, по вечерам глядя на свое отражение в зеркале, все чаще со смыслом произносила фамилию «Великанов», примеряя ее на себя.

Собираясь в театр, она нечаянно ногтем зацепила единственные капроновые чулки и с ужасом поняла, что с дырой, которая образовалась, придется примириться. Денег на новые чулки не было. Замазав окружность дыры лаком для ногтей, чтобы чулок не поехал дальше, она сверху заштопала ее черными нитками, так как искать подходящие нитки – не было времени. Дыра расположилась выше коленки и, в общем-то, была не видна. В Нине не было той дворянской утонченности, которая не позволяла бы отправиться в театр в том, что не совсем в порядке. Подобная утонченность дается воспитанием и опытом многих поколений и возможна лишь в семьях с большим достатком. К ней это не имело никакого отношения. Откуда? Вечная бедность, вечная нехватка денег, вечное, как дожить до получки! В мире советских маргиналов – утонченность была просто лишней, неким отклонением. Нина недолго выбирала платье. Остановилась на мамином подарке из блестящей тафты, который шился по последней моде – юбка бочонком.