Чтение онлайн

Письмо было странное. Какой-то гладкий, будто специально заученный текст. Димка писал, что все у него хорошо, если словом «хорошо» можно назвать жизнь в «Крестах», что он надеется, что суд пройдет и его отпустят домой. Потом несколько строк о том, как он переживает и волнуется за Ладу и за бабушку с дедом. И наконец, «о деле». Димка так и написал: «Мам, а теперь о деле». Дело было такое, что Лада просто за голову схватилась! Димка ровно, как школьное сочинение, расписал ситуацию, при которой он «случайно разбил телевизор в камере», стоимость которого нужно возместить. «Мама, тебе позвонят, нужно будет встретиться с людьми и отдать им 500 долларов. Мама, если деньги не отдадим, у меня будут большие неприятности».

Хорошенькое дело! Пятьсот долларов! А где их взять?! Да еще и «большие неприятности». Только этого ей не хватало!

Лада трижды перечитала письмо. Вроде все понятно. Потянулся за чаем, задел за шнур, и телевизор слетел с полки. Все понятно, но интуиция подсказывает: что-то тут не так.

Почерк! Вот что не так! Этим красивым почерком, которого у Димки никогда не было, он хочет показать, что пишет не сам. Вернее, ручкой водит сам, но под диктовку. Точно!

Лада кинулась звонить дяде Толе. Он шепотом доложил, что сейчас спрячется в туалете и будет готов выслушать ее. Лада услышала, как дядя Толя прошлепал по коридору, как щелкнула задвижка на двери, и сдавленным голосом доложился:

– Есть, дочка! Спрятался от мамули твоей! Докладывай!

– Дядь Толь, от Димки письмо пришло.

– Ну?!

– Странное письмо. Вроде и он пишет, и в то же время – не он.

– Денег просит? – мгновенно догадался Комар.

– Да!!! А вы откуда знаете?

– Догадался! – Дядя Толя понятливо кхекнул. – Сколько просит?

– Пять сотен долларов. Пишет, что в камере разбил телевизор.

– Ну, понятно! Хорошо, что не сервант с хрусталем! Дочка, это обычная практика. Значит, так: никому никаких денег не передавать, ждать моих указаний. Завтра я подниму свои связи, решим, что с этой бедой делать!

– Дядь Толь… – Лада прикусила губу. – Я люблю тебя…

– Ну, дочка, ты только держись! Держись! Ты сильная, ты победишь. Вернее, мы победим. Мы все победим!

– Спасибо. – Лада вытерла слезу, которая предательски скатилась по щеке. – Я люблю вас с мамой…

В наше время, да и во все времена, наверное, связи решают все. Или почти все. У Анатолия Семеновича Комара связей хватало. Правда, в несколько иной сфере. Но уже через час директор завода железобетонных конструкций разговаривал с депутатом Законодательного собрания города, который возглавлял комиссию по правопорядку и законности. Депутату его представил начальник одной из колоний, в которой строили новый корпус для заключенных, а плиты, сваи, перемычки и лестничные марши им поставлял завод ЖБИ, которым руководил Комар.

Депутат внимательно выслушал директора завода, не задавая лишних вопросов, все понял и тут же перезвонил начальнику главка. А уже через час генерал-майор Радченко принял его у себя в кабинете.

– Дочка, ты тут посиди, – тормознул Комар Ладу, которая хотела следом за ним нырнуть в кабинет начальника Управления федеральной службы исполнения наказаний, и она, как прилежная девочка, присела на край парадного дивана с деревянной резьбой по спинке в приемной генерала.

– Кофе будете? – приветливо спросила ее симпатичная секретарша элегантного возраста.

Лада в ответ помотала головой и погладила резной подлокотник дивана:

– Как красиво!

– Да, это, знаете ли, наши подопечные такую мебель делают! – с гордостью сказала помощница генерала. – Делают и попроще, а это вот – по спецзаказу.

Разговор у дяди Толи и генерала Радченко был короткий. Лада не успела толком рассмотреть резьбу на мебельном гарнитуре, как дверь в кабинете начальника главка распахнулась, и он собственной персоной появился на пороге. В отличие от дяди Толи, который ростом и объемом походил на телефонную будку, генерал был под стать своей элегантной помощнице – стройный, среднего роста, в аккуратных очках в золотой оправе. Он приветливо поздоровался с Ладой и попросил секретаршу немедленно вызвать ему Чиркова.

– Это начальник «Крестов», – тихонько шепнул Ладе Комар.

– Чай? Кофе? – спросил генерал и пригласил всех к круглому низкому столику на резной ноге в окружении нарядных кресел с обивкой из синего бархата, на гнутых тонких ножках.

Лада от волнения с трудом осилила половину чашки, а дядя Толя, который никогда не страдал отсутствием аппетита, с удовольствием пил чай с печеньем.

Полковник Чирков моментально понял, о чем речь, пробежал глазами письмо, которое отдала ему Лада. Она попыталась объяснять, что писал письмо сын, но почерк явно не его, а это значит…

Чирков остановил ее жестом:

– Я все понял. Это обычный прием. Не переживайте. Сегодня же вашего сына мы переведем в другую камеру. Можете завтра прийти на свидание, и он вам сам скажет, что все нормально.

– Ой, а как мне оформить свидание? – встрепенулась Лада.

– Запишите мой телефон, подъезжайте ровно в полдень, звоните, я дам разрешение, – четко отрапортовал Чирков.

– Ой, а можно мы вдвоем? – снова спросила Лада. – Дядя Толя, он сыну моему… дедушка.

– Можно. Только паспорта не забудьте. Я жду вас.

Когда решается какой-то вопрос, груз падает с плеч, как после похода в хорошую баню. Еще вчера Лада металась, как загнанная в угол кошка. Так же метались мысли у нее в голове. Было страшно. Не за себя! За Димку, который, судя по этому письму, написанному каллиграфическим почерком, тоже был загнан в угол в тесной камере следственного изолятора «Кресты». И если бы не всемогущий дядя Толя Комар, для которого Лада почти как дочка, то она и сейчас тряслась бы и металась.

Вечером она вздохнула спокойно: «Наверное, Димку уже перевели в другую камеру…» – но уснуть все равно до утра не могла. Какой тут сон, когда мысли только об одном: как там ее непутевый ребенок?

Димка получил по полной программе.

Лишение свободы – штука страшная. Теоретически все знают, что это такое. А вот что чувствует человек, лишенный свободы, очень сложно понять тем, кто этого не пережил. Вот еще пять минут назад ты шел по своим делам, был весел, или печален, или задумчив – находился в своем мире. И вдруг все это обрывается в одно мгновение. И в замкнутом пространстве камеры, в одиночестве ли или в обществе незнакомых тебе людей, у тебя начинается иной отсчет времени. Время становится безразмерным. Его очень много, и убить его сложно. В КПЗ ни книжек, ни газет, ни радио с телевизором. А случайные собеседники, которые могут оказаться рядом, не всегда в радость, так как нередко они там находятся вовсе не случайно, а как раз наоборот – специально. Чтобы разговорить тебя, узнать подробности твоей истории, а потом выложить все это кому надо.

У Димки случай был особый. Он с его глупой ситуацией был никому не интересен. Как говорится, сам дурак, коль так глупо попал в неволю.

И сидел он в КПЗ в гордом одиночестве, вернее, лежал на деревянном помосте, застелив его тонким байковым одеялом, которое по совету дежурного по отделению милиции принесла его мать.

Если не спал, то думал. Только об одном: с какого перепугу его вдруг объявили в федеральный розыск? Милиционер, с которым Димка пообщался по этому поводу, ничего толкового ему не сказал: розыск и розыск. Вот он и ломал голову и не мог ничего понять, так как, уж кто-кто, а он-то знал, что ни в чем не замешан.