Чтение онлайн

В этом отношении с ним не мог, конечно, сравниться служивый иноземец Гордон. Он в этом не обманывался, поскольку продолжал оставаться для московитов «шпанским немцем» или, иначе говоря, наёмным иноземцем. Шотландец знал, что, не прояви он в трудную минуту бесстрашия, твёрдости, не прими волевого решения, всё доверие у гарнизонного офицерства и их подчинённых может рухнуть в одночасье.

Войска воеводы Григория Ромодановского и гетмана Ивана Самойловича, перейдя на правый берег Днепра, расположились близ переправы на Бужинских полях. Здесь и произошло крупное сражение, в котором турки и крымская конница потерпели поражение. Русские и казачьи полки стали преследовать разбитого неприятеля и подошли к мостам через реку Тясьмин, на противоположном берегу которой стоял Чигирин. Но османы успели поджечь мосты.

Перед самой гибелью воевода Иван Ржевский через пробравшегося в крепость лазутчика-стрельца передал боярину Ромодановскому «достоверные вести» — гарнизон успешно обороняется, часто делает вылазки и много турок «побил». В том донесении не было ни слова, что гарнизон тает с каждым днём, что пороха — «огненного зелья» — становится всё меньше, что турки день и ночь неустанно копают минные галерии во многих местах.

Всё же полководец царского войска усомнился в достоверности полученного донесения. Ромодановский отправил в Чигирин подкрепление — 1330 солдат, 409 стрельцов и две с половиной тысячи казаков. Они проникли под покровом темноты в осаждённый город-крепость уже тогда, когда во главе гарнизона встал полковник Гордон. Узнав об этом, боярин-воевода и гетман Самойлович сочли, что новый комендант сумеет правильно распорядиться полученной властью и воинской силой, прибывшей на подкрепление.

Русская армия и украинское казачество стояли против султанских войск, будучи разделены лишь рекой Тясьмин. Форсирование её на виду османов неизбежно привело бы к большим потерям. Великий визирь Кара-Мустафа-паша мог обрушиться со всем своим 100-тысячным войском и крымской конницей на авангард противника, только-только переправившегося через Тясьмин. Поэтому стороны выжидали, не решаясь завязать новую битву в поле.

8 августа к боярину и воеводе Григорию Григорьевичу Ромодановскому приехал в лагерь «с царским похвальным словом» стольник Афанасий Хрущов. От имени государя было приказано оборонять Чигирин, оказывать всяческую помощь «осадным людям». Но ожидаемого высочайшего указания на полевое, генеральное сражение с турецкой армией воевода не получил. Он послал гонца в крепость, чтобы передать её коменданту:

— Великий государь всея Руси ведает о храбрости чигиринцев и дарует им похвальное царское слово...

Московские власти выслали ему подкрепление, но на большую битву разрешения ему царём Фёдором Алексеевичем с Боярской думой почему-то не давалось. Ослушаться же их и своевольничать Ромодановский не решился, помня участь героя Смоленской обороны в годину Смуты князя-воеводы Михаила Шеина, казнённого с сыном по боярскому приговору на пожарище в Москве.

Связь с крепостным гарнизоном поддерживалась без особых хлопот через реку, которая протекала под самыми крепостными стенами. Люди на плотах (которые затем шли на дрова) переправлялись в город, привозя с собой в небольшом числе провиант и боевой припас — порох и свинец. Однако о доставке орудий даже средних калибров не было и речи. Действующих же, не повреждённых, пушек в крепости становилось всё меньше и меньше. От стрельбы разрывались орудийные стволы, лафеты разбивались вражескими ядрами и бомбами. Пушечных мастеров в крепости не оказалось, равно как и запасных лафетов.

Видимо, царский боярин-воевода Григорий Григорьевич Ромодановский был не очень доволен действиями Чигиринского гарнизона. 9 августа он направил в крепость солдатский отряд генерал-майора Франца Вульфа, чтобы тот убедил полковника Гордона предпринять большую вылазку и разрушить турецкие шанцы [13] , вплотную приблизившиеся к стенам «нияшего города». Между ними состоялся не самый приятный разговор:

— Господин полковник, большой воевода государя московитов приказал тебе всеми полками атаковать неприятельский лагерь сегодня же и сообщить о том боярину.

— Я не могу послать в атаку все крепостные полки. У меня людей стало намного меньше, чем докладывал боярину воевода Ржевский.

— Но у меня к вам приказ, Пётр Иванович. Мы с вами царские солдаты и не можем ослушаться приказа.

— Но вы же, господин генерал, были на крепостном валу и могли сами убедиться в силе турецких осадных ретраншементов [14] . Мы ещё не успеем их взять, как из лагеря подоспеют главные силы Мустафы-паши.

— Мне всё это понятно, господин комендант. Но оборона крепостей должна быть активной, и воевода об этом ведает. Мои солдаты даны твоим в подкрепление.

— Хорошо, господин генерал. Вылазка будет сегодня большими силами. Но все полки с крепостного вала я снять не могу. Турки тогда возьмут Чигирин с другой стороны голыми руками...

Вылазка в тот день, как и ожидалось, оказалась не самой удачной в истории Чигиринской обороны. Удалось взять два шанца, из которых бежали сильные караулы, и захватить три турецкие осадные пушки. Последнее можно было считать большой удачей. Но подоспевшие к батарейной позиции пешие янычары и лёгкая конница спагов успели отбить потерянные было крупнокалиберные орудия. Впрочем, у нападавших не на чем было свезти эти тяжеленные трофеи, а о том, чтобы укатить их к крепости на руках, не было и речи.

Патрик Гордон и генерал-майор Франц Вульф наблюдали за вылазкой с высоты Чигиринского вала, всматриваясь в подзорные трубы. Они радостно восклицали, когда атакующие подняли на батарейной площадке яркое знамя одного из новоприборных солдатских полков. Но ликование было недолгим. От османского лагеря уже спешило несколько таборов — батальонов пехоты, неслась лёгкая на подъем вражеская конница. Крепостной комендант, не глядя на стоявшего рядом ромодановского генерала, приказал одному из офицеров:

— Прикажи барабанщикам играть сигнал отбоя. Надо уносить ноги, иначе наших многих турки побьют.

Генерал-майор Франц Фульф, впервые видевший такое дело осадной войны, было запротестовал:

— Господин комендант! Нельзя отступать после такого успеха. Надо отбить контратаку и удержать за собой батарею во что бы то ни стало. Тогда будет у нас красивая победа.

— Вы правы, господин генерал. Атаку, может быть, мы и сумеем отразить. Но смотрите — турки разворачивают пушки и мортиры соседних батарей. Они же прицельно засыпят наших у трофейных пушек бомбами и ядрами.

— Вижу, Пётр Иванович. Вы правы — пора бить отбой. Там же и мои солдаты...

Ходившие на вылазку солдатские роты и стрелецкие сотни возвращались, отстреливаясь от турок, возбуждённые и радостные. Хотя успеха было на час, воины возвращались в бодром состоянии духа. С собой они уносили взятый в апрошах сапёрный инструмент — кирки, лопаты, заступы, топоры. Порох на осадной батарее был рассыпан по земле и перемешан с пылью.

Турецкие осадные орудия простреливали осаждённую крепость насквозь. Гордон, предвидя в ближайшем времени скорый генеральный штурм, просил новых подкреплений. Но воевода Григорий Ромодановский, опытный полководец, знал, что большое скопление войск в Чигирине неизменно пело к потере людей, и потому новых полков в город не отправил. Царский боярин просчитался в главном — он переоценил способность гарнизона Гордона к дальнейшей обороне крепости.

Чигиринский комендант не знал покоя ни днём, ни ночью. 4 августа полковник, объезжавший линию укреплений, заметил, что турки увозят из ближайшей траншеи четыре самые большие пушки, которые у всех на глазах тащили подгоняемые плётками верблюды. Ночью турки укрепили занимаемые позиции у левого края проделанного пролома в крепостном валу, сделали бойницы для мушкетов и прикрыли их мешками с шерстью и землёй. Так прямо перед валом возник хорошо защищённый вражеский форт. Теперь пехотинцы-янычары стреляли в осаждённых, не опасаясь ответной пальбы.