Чтение онлайн

При переводе многое неизбежно теряется. В отличие от работавшего позднее Рашид ад-Дина, чей язык в высшей степени прост и понятен, Джувейни был мастером традиционного для того времени стиля персидской прозы. Для этого стиля характерно применение множества риторических приемов. Игра слов используется повсюду, причем не только традиционная, но и так называемая визуальная, воспринимаемая зрительно, при этом два слова, одинаковые по написанию, могут иметь совершенно различные звучания.

Приводится множество цитат из произведений арабских и персидских поэтов, а также стихов, написанных самим автором, и отрывков из Корана; в начале, конце или середине глав повествование прерывается размышлениями о таких предметах, как тщетность человеческих желаний или неотвратимость судьбы. Однако Джувейни обладал хорошим вкусом, красноречие свое несколько сдерживал и там, где позволяли обстоятельства, мог вести свой рассказ в высшей степени простым и откровенным языком. Этим он отличался от своего почитателя и последователя Вассафа, стиль которого называли «настолько цветистым, что за деревьями нельзя было увидеть леса» [10] . «Нам легче было бы простить это автору, — пишет в этой связи Е. Г. Брауни, — если бы его работа была менее ценна как оригинальный источник изучения того периода (1257-1328), который в ней рассматривается, но в действительности она настолько же важна, насколько и неудобочитаема» [11] . У Джувейни же, напротив, смысл часто скрыт даже в том, что кажется простым украшательством. Цитируя, например, отрывки из «Шахнаме», или «Книги царей», национального эпоса, он получал возможность дать волю тем чувствам, которые невозможно было выразить открыто.

Ибн аль-Атхир в предисловии к своему описанию монгольского вторжения, современником которого он был, отмечает, что в течение многих лет он избегал упоминаний о тех событиях, поскольку они были слишком ужасны. Он отмечал, что это было величайшим несчастьем, выпавшим на долю человечества [12] . Вряд ли стоило ожидать от Джувейни, который — состоял на службе у монголов, чтобы он разделял эти чувства, и действительно, он говорит о своих хозяевах множество хвалебных слов и даже предпринимает попытку оправдать нашествие как исполнение высшей воли. С другой стороны, он был убежденным правоверным магометанином, и его подлинные чувства вряд ли могли существенно отличаться от чувств Ибн аль-Атхира. Более того, семья Джувейни была традиционно связана с домом хорезмшахов: его дед, как мы видели, сопровождал Мухаммеда в его бегстве из Балха в Нишапур и окончил свои дни на службе у его сына Джелал ад-Дина, — и вряд ли, оглядываясь назад, он не сожалел об угасании этой династии. В действительности Джувейни, даже не имея той свободы выразить свои чувства, которой пользовался Ибн аль-Атхир, мало заботился о том, чтобы скрыть свое предпочтение мусульманского прошлого монгольскому настоящему.

Без сомнения, он не мог выразить какого-либо мнения по поводу самого вторжения, но всеобщие избиения, которым подвергались жители стольких захваченных городов, правдиво описаны им наряду с другими сопутствующими им зверствами. Кроме того, именно Джувейни описывает посещение Чингисханом мечети в Бухаре (I, 80-1). О последствиях вторжения он порой рассказывает с величайшей откровенностью. Дважды он говорит о полном разорении, которому завоеватели подвергли его родной край, некогда цветущую область Хорасана (I, 75 и II, 269). Он описывает и разрушительные последствия гонений на ученость и подвергает резкой критике новое поколение чиновников, продукт сильнейшего социального потрясения (I, 4-5). Одному представителю этого класса он посвящает целую главу (II, 262-282), в которой рисует его портрет самыми черными красками и подвергает его самым грубым оскорблениям. Шараф ад-Дин, сын носильщика, сопровождал Чин-Темура из Хорезма в Хорасан в то время, когда «ни один уважаемый писец» не пожелал бы отправиться в такое путешествие, поскольку его целью было «разорение мусульманской страны». Своим возвышением он был обязан своему знанию турецкого языка (II, 268). Другой чиновник получил свою должность, потому что мог писать монгольские тексты уйгурским письмом, что, как саркастически добавляет Джувейни, «в наш век стало основой учености и всяческих умений» (II, 260). —

Сами монголы, если не считать одного или двух оскорбительных замечаний [13] , не подвергаются открытым нападкам, но тем не менее чувствуется оттенок иронии, а следовательно и неодобрения, в многочисленных упоминаниях об их пристрастии к крепким напиткам. Угэдэю, например, приходится просить извинения за свою нетрезвость. Ее причина, говорит он, заключается в «охватившем его горе из-за невосполнимой утраты». Поэтому, чтобы утешиться, он предпочел напиться (III, 4). Упоминаемая им «невосполнимая утрата» — это потеря его брата Толуя, который, согласно Джувейни, умер от пьянства (III, 4).

Но наиболее откровенно подлинные чувства Джувейни проявляются в его описании побежденных хорезмшахов. Мухаммед часто подвергается критике. Его завоевания представлены как подготовившие почву для монгольского вторжения (I, 52), в особенности его походы против каракитаев, которые он предпринял, не обратив внимания на предупреждение, что этот народ представлял собой «великую стену» между мусульманами и опасным врагом, а поэтому его следовало оставить в покое (II, 79 и 89). Убрав с пути монгольского вторжения все преграды, он сделал это вторжение неотвратимым, приказав убить послов Чингисхана (I, 61). Когда буря в конце концов разразилась, он поддается панике и решает рассеять свои силы и искать спасения в бегстве; и его сын Джелал ад-Дин произносит речь, в которой отчаянно протестует против этой трусливой политики и вызывается сам повести войска против захватчика (II, 127). Словом, Мухаммед обвиняется в том, что без необходимости спровоцировал монгольское вторжение и самым постыдным образом не сумел отразить его. Таким образом, позиция Джувейни — это позиция разочарованного сторонника; и только сторонник мог написать, что сердце ислама было разбито и сами камни плакали кровавыми слезами из-за смерти Мухаммеда (II, 117).

К сыну Мухаммеда, Джелал ад-Дину, Джувейни относится с нескрываемым восхищением. Этот султан предстает перед нами как человек огромного мужества. В столкновении с Джучи, перед началом войны, он спасает своего отца, которому угрожал плен, и Джувейни открыто выражает свои чувства в подходящей к случаю цитате из «Шахнаме» (I, 51-52). Когда он бросается в Инд, совершив последнюю атаку на монголов, слова восхищения слетают с губ самого Чингисхана (I, 107). И вновь Джувейни приводит отрывок из «Шахнаме», сравнивая Джелал ад-Дина с Рустамом, мистическим героем иранцев. Такие — сравнения отнюдь не случайны: так Джувейни получает возможность отождествить хорезмшахов с Ираном, а монголов — с Тураном, его извечным врагом [14] .

Не всякое упоминание о монголах имеет неодобрительный оттенок. В некоторых местах Джувейни отзывается о них весьма почтительно; и как правило, нет причин сомневаться в его искренности. Например, совершенно очевидно, что он испытывает искреннее восхищение перед военным гением Чингисхана, у которого, как он пишет, мог бы поучиться сам Александр (I, 16-17). Он с энтузиазмом описывает эффективность монгольской армии, ее выносливость и превосходную дисциплину и сравнивает эти ее качества с качествами исламских войск, причем сравнение оказывается отнюдь не в пользу последних (I, 21-23). Он хвалит монгольских принцев за дух согласия, царящий между ними, и вновь противопоставляет их поведение поведению мусульман (I, 30-32 и III, 68; I, 41-43). Ему нравится их простота в общении и отсутствие церемоний (I, 19). Несмотря на свои магометанские убеждения, он с очевидным одобрением говорит об их терпимости в вопросах религии (I, 18-19). И, наконец, он многое может сказать об их помощи и покровительстве мусульманам.

Несколько случаев [15] , приведенных в главе «О делах и поступках Каана», повествуют о доброте, проявленной жизнерадостным и добродушным Угэдэем к магометанам, попавшим в отчаянное положение. О племяннике Угэдэя Мункэ, в правление которого была написана «История Завоевателя Мира», говорится, что «из всех сект и общин он более всего почитал и уважал народ ислама, которому оказывал наибольшие милости и даровал величайшие привилегии» (III, 79). И Джувейни порой высказывается о нем в тоне, почти неотличимом от тона, которым он повествует о мусульманских правителях (I, 85, 195). Он даже наделяет его исключительно магометанским титулом гази, или «победителя неверных», упоминая об уничтожении им группы уйгурской знати, которая замышляла, помимо всего прочего, вырезать мусульманское население Бешбалыка (III, 61). Мать Мункэ, принцесса Соркоктани, также восхваляется не только за ее честность и управленческий талант, но и за покровительство исламу: будучи христианкой, она тем не менее оказывала помощь мусульманским духовным лицам и пожертвовала крупную сумму денег на строительство медресе, или богословской школы, в Бухаре (III, 8-9). —

Однако недостаточно было бы лишь перечислить положительные качества монгольских захватчиков; как чиновник, состоящий у них на службе, Джувейни должен был оправдать само вторжение. Он сделал это, представив монголов как орудие высшей воли.

Он сравнивает нашествие с наказаниями, ниспосланными более ранним народам за их неповиновение Господу, и в поддержку этой аналогии приводит хадис, или изречение Мухаммеда, о том, что гибель мусульман произойдет от меча. В другом хадисе упоминается о всадниках, которых Господь пошлет, чтобы осуществить возмездие нечестивцам, и нет ничего легче, чем отождествить этих всадников с монголами (I, 17). Для пущей убедительности сам Завоеватель в речи, обращенной к жителям Бухары, называет себя бичом Божьим (I, 81).

Эта высшая миссия монголов особенно ярко проявилась в уничтожении врагов ислама. Так, именно Бог направил их против Кучлука, найманского правителя, основавшего свое государство на развалинах государства каракитаев, распявшего мусульманского святого на двери его собственного медресе (I, 55; I, 73); а жители Кашгара, когда монголы изгнали их правителя и восстановили свободу вероисповедания, увидели, что «существование этого народа — одна из милостей Господа и одна из щедрот божественного милосердия» (I, 50). Божественное провидение было усмотрено и в захвате Хулагу исмаилитской цитадели — Аламута, который Джувейни сравнивает с завоеванием Хайбара, т.е. разгромом и истреблением Пророком его врагов — евреев в Хайбаре возле Медины (III, 138).

Их миссия не носила исключительно негативный характер: результатом их завоеваний в действительности стало расширение границ ислама. Перемещение ремесленников, избежавших благодаря своему искусству участи своих земляков, на новое местожительство в Восточную Азию и поток торговцев, хлынувший в новую столицу Каракорум, привели к тому, что мусульманское население проникло в те краях, которых Истинная Вера никогда еще не достигала (I, 9).

Даже избиения были Божьей милостью, ибо смерть, постигшая миллионы людей, дала им статус и привилегии мучеников за веру (I, 10). Но здесь, однако, мы можем усомниться в искренности Джувейни.