Чтение онлайн

В начале байрама фюрсту приходилось еще веселить нехитрыми шуточками подданных, сидящих поближе к начальственному помосту, но вскоре выпитое дошло. То тут, то там слышались откашливания, кое-где уже сидели, обнявшись; явно назревало исполнение местных "Ой, то не вечор" и "Не морозь меня". Вскоре цвайбирцы забыли о повестке дня, присутствующем начальстве и предались излюбленному занятию пьяных орднунгеров - хоровому исполнению местного шансона.

Предоставленные самим себе, руководители, наконец, спокойно жрали и пили, покамест Шнобель вновь не начал вербовочные мероприятия.

– Ах, торокой сосед, - с несколько неестественным оживлением вскричал фюрст Шнобель, отирая с усов пену после брудершафта, - феть я не познакомил ва.. тепя со сфоей Глистхен! Не, натто же, какой я полфан и невеша, а! Таффай за это фыпьем!

– Слышь, Ганс, кончай.
– насмешливо повернулся Марат, чокаясь с фюрстом.
– Че ты меня втемную разводишь, а? Дочу затеял пристроить, так и скажи.

– Ну… Ф опщем, та.
– признался Шнобель.
– Достала, спасу нет. У тепя как, есть планы?

– Не парься, брат фюрст. Я "за", если че, пора и остепеняться помалу. Че, к началу привезти не успели? И че "достала"? Характер склочный?

– Нет, что ты, что ты!
– замахал руками Шнобель.
– Характер… нормальный. Это я, наферно, просто разбаллофал. Кстати, фон Цвайбире, а потшему мы то сих пор ситим са пифом, как малтшишк с грясный пусо? Мошет, перейтем на полее мушестфенный напитки?

– Мешать… - поморщился Марат.
– Хотя ладно. Пиво без водки - деньги на ветер… Э, а ну хальт! Да, ты! а ну шнапсу командиру!

Когда взмыленные мекленбуржцы, влекущие повозку с Глистенгильдой фон Ихбинкранке цу Нохайне одолели, наконец, затяжной подъем Цвайбирского перевала, фюрсты уже отправили под стол второй кувшинчик и сносно разучили владимирский централ. Сойдя с подножки, бедняжка Глистхен едва не оглохла, так как фюрсты вдвоем пытались переорать Таганкой подданных, качающихся в такт раммштайновской Mutter, и были близки к успеху.

начинающаяся с чудесного воскрешения, после которого герой обнаруживает, что мир изменился. В дивном новом мире обнаруживаются небольшие, но досадные и разрушающие всеобъемлющую гармонию косячки. Наш герой, ясное дело, принимается их слегка подравнивать.

…Бля, че ж так сильно-то… Где это я, а… Да насрать где, лишь бы водички, хоть чуть-чуть… Марат, вернее, несчастное полумертвое существо, не осознающее не то что мира и себя в таковом, но и большей части своего организма, попыталось помолиться вовне о капельке воды, но безуспешно. Из запекшихся губ вылетело лишь едва различимое сипенье. Однако в трескающиеся губы ткнулось что-то твердое, похожее на край посуды. Не разлепляя склеившихся век, Марат подумал - о, товарищ Сухов с чайником; сделал несколько глотков и снова провалился в тяжкое похмельное забытье. Восстав через несколько часов, он обнаружил себя в каком-то незнакомом, но явно приличном месте…Кто ж меня раздел-то? Епть, во нажрался… Удержавшись в положении сидя, попытался определить координаты. Бесполезно. Вокруг него с тошнотворной плавностью кружилось три комнаты; впрочем, нет, кажется, все же одна. Омерзительно яркий свет заливал теплые медовые доски пола, отражался от частого переплета горки, от глазурованного кувшина на столе…Ага. Кувшин. В таких штуках обычно бывают жидкости. Может, даже пиво… Поднявшись на вихляющихся макаронинах, в которые почему-то превратились ноги, Марат понял: если повезет, можно успеть. Интуитивно найдя выход, доковылял до крыльца и даже успел сообразить, что слева лавочка, а куст чайной розы - справа.

– Ы-ы-ы-у-у-а-а-а-ахххххх… - кусты встрепенулись, пробужденные от расслабленной предполуденной дремы мощным потоком бывшего пива; на темно-зеленых листьях розы заиграли веселые искорки; хихикнула, засмущавшись, пробегавшая со смутно знакомым тазиком служанка.

Вернувшись в комнату, Марат первым делом неуверенно схватил кувшин, приятно обдавший ладонь глиняным холодком. Поднеся кувшин к лицу, фон Цвайбире, преобразившись и даже несколько просветлев, растроганно просипел в потолок пересохшим ртом:

– Кул-Тху, эй! Какой же ты нормальный парень! Блин, зуб даю: не забуду!

Комнату заполнило судорожное глыканье, перемежающееся пыхтеньем, отдуваньем и легкими, прозрачными отрыжками; завершилось же утробным, раскатистым, достойным настоящего феодала "Ак Барс - чемпион!". Даже пришлось вернуться в горизонталь - легкое, но забористое светлое мощно ударило изнутри, наполняя жизнью свернувшиеся капилляры, рассасывая хрустящие спайки в мышцах, размачивая запекшуюся коросту на мозге…

Через десяток минут отпустило уже по-настоящему, до слабого интереса к окружающей среде и некоторого желания встать, однако любые попытки восстановить последовательность минувшего дня проваливались в мутно-синюю бездну, выжженную в мозгу адской смесью шнапса и оказавшегося коварным местного светлого…Так. С начала. Шел валить дракона, ага… Дошел? Дошел, по моему… А!!! Сякаефф, елы-палы! Интересно, где он щас? Блин, да хер с ним, дальше-то что?.. Так, Сякаефф улетел, ага, фюрст, да… Попа, кстати, проконтролировать, суку. Блин, какого еще попа?! Ладно, потом всплывет, будет надо… А, я ж теперь тоже фюрст, вона че… Ни хера себе!
– удивился Марат и снова нырнул в бездну.
– …Так, обмывали, Таганку еще спели, кажется… Обмывали - дальше-то че? Че ж дальше-то…

Дальнейшие мнемонические усилия не добавили ни бита полезной инфы.

– Ми-и-и-илый?.. Мара-а-атикь!
– донеслось откуда-то из глубины дома.
– Ты уше всталь, майне ли-и-ибе?

…Эт-то еще че за фамильярности?!..
– недоменно повел было ухом Марат, и дверь распахнулась, впуская гнедиге фрау Глистенгильду фон Цвайбире. Марат удивленно воззрился на тощую рыжую селедку в конопушках, с деловущим видом влетевшую в комнату. Селедка уперла руки в боки, бесцеремонно рассмаривая Марата, постояла, пульнула претензию:

– Фуй, как ты натышаль перегаром! Саффтракть, майне либе, только сначала умойся!
– и унеслась, метя полы широким подолом.

– А… - начал было Марат, но было уже поздно. Совсем, окончательно поздно - но это еще только предстояло понять.

Пока же, напяливая отстиранные и пахнущие утюгом шмотки, он тревожно наблюдал новую череду неясных видений вчерашнего - пьяного пастора, с мстительной ухмылкой шатающегося перед ним с раскрытой книгой - и рядом, похоже, эта самая селедка; вопли "Горько!" и довольную рожу пройдохи фюрста, что-то гоняющего Марату за то, что "хороший тело не стоит отклатыфать на саффтра"; из глубин похмельной памяти всплыл даже сахарно белеющий в темноте селедкин круглый зад, сжатый в попытке попасть его собственными руками.

За не по-оркски обильным и тщательно сервированным "саффтраком" Марат успел подтвердить свои смутные догадки о семейном положении, где положено (кем? И кому?!) держать то, где се, и че не хватать руками; поперхнуться яичницей при укоризненном вопросе "А где сейчас сумка с фосем тысяч тефятьсотт пятьтесят отин рейхсталер тесять пфенниг?" - а ведь на самом деле, как кинул в угол в Администрации, так и забыл!
– но, оказывается, семейная "кассен" уже сложена в сундуке и ему пора вступить во владение ключом; однако, далеко его убирать не следует - предстоят "непольшие хосяйственные расхоты", и узнать свои планы на вечер - "натто пыть у папахен, решать фопрос о пританном"… Словом, Марат был добросовестно загружен по самое не балуй, и к концу завтрака мрачно осознал факт - запланированный список удовольствий, коими он намеревался отметить достигнутую, наконец, цель - придется отложить, если не отменить вовсе. Вовлеченный в неконтролируемую им череду событий, и еще довольно дурной с бодуна, Марат отдался несущей его Дром Баро, решительно не желая вмешиваться в происходящее.