Чтение онлайн

Никто не уважает и саму новую директрису, но мы ей на день рождения даже пели песню – выучили с воспитательницей. Я не пела, сказала, что горло болит. Не потому, что я такая хорошая, а как-то мне тошно было петь: «Самая любимая в нашем доме – ты», это Любовь Игоревна сама переделала детскую песню про самую счастливую девочку в мире. А на самом деле воспитатель терпеть не может директрису, всегда говорит: «Табакерка пошла, сейчас всех разнесет!» И так далее. Сложная паутина вранья. Но на это можно посмотреть по-другому.

Участковый симпатичный и не злой, берет деньги у тех, у кого они есть, если мы продаем грибы и орехи у рынка, он только машет рукой: «Ладно!», и даже отгоняет восточных людей, которые пытались одно время отбирать у нас половину заработанного, потому что они считают, что рынок принадлежит им – одному какому-то Зурабу. Участковый так не считает, но поделать с ними ничего не может, поэтому просто защищает нас.

Директриса кивает на немцев, но на День Победы организовала концерт, сама с нами репетировала, она, оказывается, хорошо поет. И мы ездили целую неделю на нашем автобусе к оставшимся в районе четырем ветеранам и еще двум детям войны, которые пережили блокаду, пели им, слушали их истории, один дедушка нам тоже пел фронтовые песни дрожащим, срывающимся голосом, но никто не смеялся, директриса, наоборот, плакала. Каждому мы привезли мыло, шампунь, тушенку и печенье – нам как раз одна московская школа прислала весной машину с подарками.

И дальше: Любовь Игоревна терпеть директрису не может, но когда директрисе стало плохо недавно, она на свой страх и риск сделала той какой-то укол – посоветовалась по телефону со «скорой». Фельдшера не было, ее отпустили в город, а дорогу развезло, «скорая» к нам проехать не могла. Директриса лежала в коридоре на диванчике совсем белая, уголки губ у нее посинели, она тяжело дышала и не могла подняться. И воспитатель первый раз в жизнь делала укол, причем в вену! И у нее получилось.

Так что паутина эта просто как способ существования. Иначе не получается. Если бы все говорили друг другу правду, то все бы на свете расплевались и сидели бы, отвернувшись в разные стороны, и плакали бы от обиды и бессилия. Потому что человек перед многим в жизни бессилен. Главное – перед старостью и болезнью. Еще – перед неожиданным несчастьем, как случилось с Надеждой Сергеевной, я теперь это точно знаю. Перед решением Бога, часто очень неожиданным решением, об этом мы еще не договорили с отцом Андреем. А я бы хотела подумать над его словами и еще поговорить.

– Руська, Руська, зачем тебе поганки? А какие поганки? Мухоморы? Или бледные поганки? Я знаю, где бледных полно, хочешь, покажу? А зачем тебе?

– Химоза сказала принести. Мы препарат один делаем. Хорошо помогает.

– От чего? – Алёхина, когда говорит, всегда показывает свои острые зубки и становится похожей на хищного и неумного бельчонка. Не трогательного, противного.

– От нежелательной беременности. Тебе не нужно?

Дашка опять захихикала, а я сказала:

– Все, дальше не ходи со мной.

– Почему?

– Потому что я в сапогах, а ты в ботинках, а там змеи. Они едят поганки, чтобы яд был густой.

– Вре-о-шь… – протянула Алёхина, но затормозила. – Ну ладно! Я тебя здесь подожду!

– Ага! – кивнула я, слегка удивляясь, что вдруг она так заинтересовалась мной.

Объяснение, наверно, простое: Алёхина чувствовала – что-то тут не так, может быть, связано с Пашей, за которым она бегает, встав утром с постели и до позднего вечера, пока мальчики ее из своей комнаты силком не выведут. Но спрашивать дальше она не стала, знает, что меня бесполезно спрашивать, где сядешь, там и слезешь.

В лесу было холодно и мокро, и я никак не могла понять, зачем Веселухин меня туда позвал. Не целоваться же? Кто будет целоваться в такой холод? Тем более что я пока не решила, стоит ли с ним целоваться. Сидит у него на кровати Алёхина до одиннадцати часов, и пусть сидит. Пока Артем не начнет раздеваться ко сну – она сидит. Ему все равно, он не обращает ни на кого внимания, может спокойно снять брюки, трусы, расхаживать перед ней, ему не стыдно. А ей стыдно, но очень интересно, и она потом целый день об этом рассказывает всем, кому охота слушать, вся красная, давясь от смеха, перевозбужденная.

Если бы не эта записка, я бы сейчас пошла в город, купила бы подержанный, а точнее, ворованный телефон, я знаю где. Но я не могла себе представить, что Веселухин ждет меня, а я уйду. Не потому, что он мне нравится… Нет, просто по-человечески.

До поляны в хорошую погоду идти близко, даже приятно. А в плохую – долго, не знаю, как так может быть, какое-то удивительное свойство времени. Мокрые ветки хлестали меня по лицу, сапоги неожиданно быстро промокли, надо было надеть огромные страшные резиновые сапоги, которые завхоз заставила меня взять: «Будешь по утрам бегать в грязь!» – все приговаривала она. «Да кто бегает в сапогах!» – смеялась я.

Но на самом деле в ноябре и в начале марта у нас бывает такая грязь во дворе и на дороге к поселку, что ни в чем, кроме резиновых сапог, просто не пройдешь. Потом наши сапоги, грязные, страшные, стоят в школе на пороге, их дальше порога охранник «не пускает». Мы снимаем их на крыльце и в носках идем в школу. Иногда кто-то может положить что-нибудь в сапог, стоящий на пороге, – сплюнуть жвачку или бросить обертку от сникерса. Но обычно все просто обходят наши сапоги стороной, потому что они все облеплены грязью, к грязи прилипли листья, хвоя, и они стоят, как страшные одноногие лесные человечки.

Но я резиновые сапоги не надела, сама не знаю почему. Хотела выглядеть покрасивее, наверно. Приятно, что есть один человек на свете, с которым можно никогда не врать, – это ты сам. Конечно, иногда хочется и самой себе наврать, но я знаю – никогда нельзя этого делать, по крайней мере, мне точно нельзя. Пока себе правду не скажешь, сама с собой не разберешься – очень тошно на душе. А я больше всего не люблю этого ощущения, когда невыносимо тошно на душе, я слишком хорошо знаю, что это такое.

На поляне никого не было. Ничего себе! Я два раза обошла всю поляну кругом, слыша, как громко хлюпают и чавкают мои изящные черные сапожки. Я их совершенно зря надела, в лесу оказалось гораздо мокрее, хотя и дождей нет, просто ночью выпадает холодная роса. Как же я радовалась, когда они мне подошли! Чуть жал один сапожок, на левой ноге, но Зинаида Матвеевна, которая меня любит, шепнула: «Бери, бери, разносятся!», видя, как Лерка уже тоже нацелилась на них.

Хорошо, что у меня такое крепкое здоровье. Я два года в детском доме болела – наверно, потому что умерла мама и у меня что-то сломалось в душе и во всем организме. Я все время болела всеми инфекциями, какие только были у нас. И корью, и ветрянкой, и всеми гриппами, и просто кашляла, кашляла. А потом перестала и сейчас не болею никогда. Я эти два дня так мерзну, хожу с озябшими ногами, что если бы не мое здоровье, у меня бы, наверно, уже заболело горло и потекло из носа. А так только заныла пораненная рука, которую я так посвободнее и не перевязала. Спасибо Паше, который придумал какую-то ерунду! Ребус, который я должна разгадывать! Я остановилась и огляделась. И где он может быть? Плохо без телефона, но раньше ведь люди всегда так жили.

Я попыталась сосредоточиться. Если он сюда пошел, то может находиться сейчас только в двух местах – или у ручья, пошел попить, скажем, или в шалаше, который мы всегда строим летом, и там очень хорошо в жару. За зиму шалаш разваливается, а весной, когда уже все подсыхает, мы строим заново. Обычно бывает несколько шалашей, у младших они обязательно разваливаются, а наш в прошлом году простоял до весны почти целый. Я постаралась настроиться на Пашу, так, наверно, правильно сказать. Не подумать, что бы он мог сделать, а почувствовать. И пошла в сторону шалаша.