Чтение онлайн

– А ктой-та тута у нас дярется? – Дядя Гриша подошел поближе, чтобы заглянуть в лицо Веселухину. – Пафнутя, ты чо? За девку чо ли свою вступилси, это пра-ально, братишка… А то – на лямузинах… А мы ему хрясь и в харю, тудыт яво, а, Пафнутя?

Веселухин, который все это время дергался, пытаясь вырваться, отплевывался, ругался, неожиданно затих. Мне показалось, что он плачет.

– Паш, – я тоже подошла к нему. – Давай уже хватит, ладно? Виктор Сергеевич, у вас как, все в порядке?

– Если не считать пяти выбитых зубов и подбитого глаза, то да, – ответил он и еще раз пнул Веселухина, который приподнялся на карачки. Тот не удержался и упал. Вставать больше не стал, так и остался лежать ничком. Теперь я уже точно услышала, что он плачет, рыдает, лежа лицом в грязи. Когда начинается мокрая осень, вокруг нашего детского дома непролазная грязь.

Я с ужасом посмотрела на Виктора Сергеевича. У него и правда на лице была кровь. В свете единственного фонаря, который был у нас за забором, видно было плохо. Но грязь от крови отличить можно было. Глаз, правда, смотрел у него нормально.

– Зубы? – осторожно переспросила я.

– Да! – кивнул Виктор Сергеевич, вытер рукой кровь и сплюнул. – Лучше бы я, Брусникина, с тобой… гм… ну ты в курсе, чем вот так ни за что получать от сопляка неуравновешенного.

– А ни за чо не быват! – поднял голову дядя Гриша, который присел около Веселухина и что-то ему выговаривал, я только слышала отдельные слова: «Здеся… закроют… наплювай…»

– Виктор Сергеевич, но зубы ведь целы?

– Целы, Брусникина, целы. Ты мальчика своего уговори, чтобы больше так не делал, ага?

– Он не мой мальчик, Виктор Сергеевич, я вам уже сегодня сказала, – негромко проговорила я, чтобы, не дай бог, не услышал взбесившийся Паша. Он полежал, отдохнул, душу отвел, нарыдался, теперь опять вскочит и бросится в бой. Хотя бороться ему не с Виктором Сергеевичем надо, а с самим собой. – Вы будете полицию вызывать?

– А если он не твой мальчик, что ты так за него беспокоишься? – спросил Виктор Сергеевич. – Тебе кого больше жалко, Брусникина?

– Себя, Виктор Сергеевич, – сказала я и сделала то, что хотела сделать целый вечер. Поцеловала его, но не в губы, а в щеку. Гладкую, приятную, хорошо пахнущую, сейчас слегка отдающую кровью и мокрой землей.

Я, и правда, не отказалась бы от такого старшего брата. На которого можно было бы любоваться, которым можно было бы гордиться, который бы меня любил… как брат. И я бы всегда была под его защитой. Но совершенно бы не переживала от того, ночевала ли у него сегодня Вероника или Неля или еще кто-то, в кого он внезапно и безудержно влюбился, выйдя в магазин за хлебом, который ему забыла прислать мама на ужин.

Я подошла к Веселухину и дернула его за шиворот.

– Вставай, Паша. Извинись перед Виктором Сергеевичем. И пошли.

Паша ответил мне матом, но встал и, глядя исподлобья на Виктора Сергеевича, вместо извинения проговорил:

– Я тебя еще достану!

– Я понял, – кивнул Виктор Сергеевич. – Береги себя, Брусникина! Вечером одна во двор не выходи!

Виктор Сергеевич не знал про нашу подсобку, но я прекрасно поняла, что он имеет в виду.

– Не твое дело! – рванулся было к нему Паша, но я с большим трудом удержала его.

– Если тебя посадят, я тебе точно письма писать не буду, – прошипела я.

Паша, выкручивая голову, все оборачивался и оборачивался, кричал, угрожал, никак не мог успокоиться. На шум уже вышли все – и дежурный воспитатель, и тетя Таня, которая ночует у нас, домой ездит только раз в месяц, и Марина Владимировна, старший воспитатель, которая почему-то сегодня так поздно задержалась в детском доме, и все, кто еще не спал, а кто уже лег – приперлись, завернутые в одеяла. Не каждый день такое веселье во дворе бывает. У нас, конечно, жизнь неспокойная, но я героиней скандала оказалась впервые.

Я услышала звук отъезжающей машины, но даже не успела помахать Виктору Сергеевичу и что-то ему сказать. Да и что тут скажешь! Не было ни гроша, да вдруг алтын, так это, кажется, называется.

На следующий день, как нарочно, были подряд все уроки Серафимы. Алгебра, геометрия, география, еще одна алгебра и физика. Шестым была физкультура, но до нее нужно было еще дожить.

Серафима и сама сказала сразу же, в самом начале алгебры:

– Как бы мне сегодня не повеситься в конце пятого урока! Смотреть на вас пять часов подряд! Так, начнем с воспитательного момента. Все решают восемьдесят первый номер с б) по г), предупреждаю сразу – очень трудный номер, а Брусникина подходит ко мне – я перемены свои тратить на тебя не хочу.

Все Серафимины уроки у нас проходят в кабинете физики, поэтому на учительском месте есть пандус, ее длинный стол стоит на полметра выше всего остального класса.

– Залезай, Брусникина, и поближе подойди. Или, знаешь, стул возьми и садись рядом. Кто решать не будет, – заорала Серафима, видя заинтересованные взгляды других детей, – сейчас пойдет на трудовое воспитание толчки мыть на четвертом этаже! Мы дежурные на этой неделе, между прочим!

Проходя по классу, я увидела Машин взгляд. Я не поняла, как она смотрела на меня. Я хотела с ней до уроков поговорить, но, как назло, наш автобус застрял сегодня в лесу, и мы еле-еле успели к звонку, даже не пили чай, обычно нам делают горячий завтрак в школе, который состоит из нашего собственного сухого пайка и чая.

– Можно я воды налью, Серафима Олеговна? – спросила я. Я очень хотела пить.

– На один вопрос ответишь из двух и нальешь, – отрезала Серафима. – Сядь. И потише говори. Ушки на макушке уже! Локаторы повернули, смотрю! – снова заорала она на класс. – Как интересно! Все, что надо, я вам потом расскажу! Так, говори, – раза в три понизила она голос, глядя на меня очень усталыми глазами. Не выспалась, наверно.

Я-то выспалась. Как рухнула вчера, так и проспала до утра, еле встала на пробежку, и то потому, что было жалко малышей, двух мальчишек, которые скреблись ко мне в дверь, ждали меня одетые, в шапках, и у меня сердце не выдержало, а так бы и не встала.

– Брусникина, говори быстро, ничего не ври – вернули пальто, да? Кто взял его? Ты или Веселухин? Зачем? Хотела покрасоваться? У тебя совсем мозгов нет? Ведь есть мозги, есть!

Как обычно, когда взрослые задают так много вопросов, очень непонятно, на какой из них отвечать. Я промолчала.

– Ну что ты молчишь, что ты молчишь? – начала заводиться Серафима, и темные круги под ее глазами стали наливаться, превращаться в багрово-фиолетовые. Она хотела говорить тише, и от этого надувалась еще больше – ведь трудно говорить тихо и яростно, гораздо легче все выкричать, что накопилось. – И потом, ну-ка скажи мне – что ты вчера делала у Милютина дома, а? Что это за дела? Ведь это ты была в машине? Сидит, овцой смотрит, глазами хлопает как ни в чем не бывало! Хоть бы спряталась под сиденье, что ли! Ты что, совсем спятила? У вас, что, от пубертата башку изрешетило всю и мозги вытекли?

Я не стала напоминать Серафиме, что она обещала задать один вопрос, после чего я хотела налить себе воды.

– Будешь молчать – хорошо!!! – Серафима, не давая сказать мне ни слова, с грохотом вывалила все содержимое своей сумки на стол и стала судорожно рыться в вещах, отбрасывая кошелек, какие-то бумажки, ключи, паспорт… Я думала – вот что она ищет? Корвалол? Телефон – куда-то хочет звонить? Виктору Сергеевичу?

– Вот она! – Серафима вытащила из кучи предметов ручку и протянула ее мне. – Пиши!