Чистенькая жизнь (сборник)
Шрифт:
В ноябре Заза предложил пойти в загс и расписаться. На вопрос, зачем это нужно, он ответил:
— Ребенок должен носить мою фамилию.
Мы поженились и пригласили только самых близких друзей и соседей, которые буквально молились на меня, приписывая исцеление Зазы исключительно мне. Свадьба была хоть и скромной, но веселой: Заза рассказал, как у меня разболелся живот и как я сюда попала, как я поселилась здесь и потом женила его на себе. Гости надрывались от смеха…
Приближалась зима. Доктор сказал, что плод большой и что мне нужно больше двигаться. Но я стеснялась выходить на улицу и занималась гимнастикой дома.
Однажды я купила красивый ситец и сшила несколько распашонок. Заза взял одну и повертел в руках:
— Какие маленькие…
На следующий день он принес домой трехколесный велосипед и был очень доволен.
В общем, мы готовились к рождению ребенка и спокойно ждали его появления.
В конце апреля меня увезли в больницу. Роды совсем не похожи на праздники дней рождения, но я держалась стойко. Со мной просто не могло случиться ничего плохого, ведь внизу ждал Заза! Но, боже мой, как я устала от боли. Я кричала, мне так хотелось освободиться от нее. Наконец старая акушерка сообщила мне о рождении сына. Я лежала совершенно обессилевшая и никак не могла понять, почему кричит лежащая рядом роженица.
Утром следующего дня мне принесли письмо от мамы, наполовину стертое слезами. Звонила Мери и обещала проведать меня, если удастся выкроить время. Но Зазу я ждала напрасно: он не пришел.
В моей палате лежали еще четыре женщины. Они рассказывали и рассказывали нескончаемые истории, говорили о плохих и хороших сторонах семейного быта, и это им не надоедало. Одним не повезло со свекровью, другие были недовольны братьями и сестрами, третьи жаловались на мужей. Вечером же, когда в палату внесли запеленутых новорожденных, все притихли, и только иногда были слышны ласковые слова, обращенные к малышам.
— Почему не принесли моего ребенка? — спросила я громко.
— Первенец? — поинтересовалась полная светловолосая женщина.
— Да, — ответила я.
— Сразу видно: лежишь в постели, нежишься. Встань, пройдись немного. Вон, посмотри на нее. — Она кивнула на лежащую в углу женщину. — Она родила сегодня в полдень, набегалась по этажам, а теперь отдыхает. Не беспокойся, могут еще и три дня не приносить ребенка — это как скажет врач.
Утром пригрело солнце, небо блестело, как зеркало, на соседней крыше ворковали голуби, и люди на улицах были как-то по-праздничному веселы. Я стояла у окна, и вдруг мне захотелось раствориться среди этих людей, я думала о том дне, когда я выйду отсюда с завернутым в розовое одеяло малышом и Заза отвезет нас в наше уютное гнездышко.
Снова принесли детей. Малыши так пронзительно кричали, что у меня заныло сердце, ведь, может, и мой так же где-то кричит. И так мне захотелось посмотреть на него хоть одним глазом, что я поднялась в детское отделение. Сиделка, став в дверях, сказала, что сюда входить нельзя и что ее ругают за нарушение порядка. После долгих уговоров я ей успела изрядно надоесть, и она мне посоветовала обратиться к врачу. «Может, и впустит», — добавила она.
Я постучала в дверь и вошла в кабинет врача. Мужчина лет сорока с лишним, с проседью в волосах сидел за столом и что-то писал.
— Что вам угодно? — спросил он, не поднимая головы. Я застегнула пропитанный хлоркой халат и смущенно повторила свою просьбу. Врач недовольно мотнул головой, поднял трубку телефона и спросил:
— Фамилия?
— Модебадзе.
Он положил трубку и внимательно посмотрел на меня:
— Значит, это вы — Модебадзе? — Он встал и указал мне на стул. — Присядьте, пожалуйста. Я как раз собирался повидаться с вами.
Я подумала, что он, наверное, знакомый мамы, и села.
— Вы, оказывается, молоды и красивы. — Он провел рукой по моей щеке.
Я совсем растерялась: неужели он будет приставать ко мне?
— Это ваш первенец, не так ли?
Я кивнула.
— Ну что такое один ребенок? Вы до старости еще успеете пятерых народить, а то и восьмерых. Правда, детка? А теперь, к сожалению…
Улыбка застыла у него на лице. Ошеломленная, я смотрела на него и не понимала, о чем он говорит.
— Только не волнуйтесь, вам это вредно.
— Он умер? — едва слышно произнесла я.
— Еще нет, но, наверно, скоро… Но так будет лучше… И вы бы измучились и он.
Вдруг в глазах у меня потемнело. В ушах стоял такой звон, что я уже не слышала голоса врача. Он дал мне выпить воды. И стал утешать:
— Ты же сильная девушка… все уладится… думай о будущем.
Я очнулась и, схватив стакан, допила воду.
Врач сел с чувством исполненного долга.
— Я хотел спросить: наблюдались ли у вас в семье психические или венерические заболевания, или…
— Или наркоманы?
— Да, возможно, и это. Я не утверждаю, но…
— Можно мне посмотреть на него? — прервала я врача.
— Может быть, не нужно?
— Покажите мне ребенка, — уже твердо повторила я.
— Вам нельзя сейчас…
— Я не верю вам! Покажите мне моего ребенка!
Доктор подошел к столу и, собрав разбросанные бумаги, положил их в ящик.
— Если вы так настаиваете, то извольте.
В детском отделении стояло много кроваток, но врач провел меня дальше. В соседней комнате их было несколько, и он подошел к одной из них.
Существо, которое я увидела в кровати, было ужасней того, что я ожидала увидеть. И ребенком-то его нельзя было назвать: ни одной человеческой черты и к тому же… Но не заставляйте меня говорить о нем — ведь это мое дитя, дитя, которое, оставшись в живых, никогда бы меня не узнало!
— Вам плохо?
Право же, смешной человек этот врач. Разве может быть плохо чучелу? Впрочем, чучело все-таки чем-то набито, а я… Внутри у меня только ветер — ни мозга, ни сердца, так что же может у меня болеть? Я теперь призрак, привидение…
И вот в одно солнечное апрельское утро в родильном доме, где я нахожусь, ка моей кровати сидит молодая женщина и читает длинное письмо.
«Нино, малышка, моя самая любимая, самая красивая, самая родная! Как я хочу обнять тебя, как я соскучился по тебе! За те два дня, что я тебя не видел, я много понял: ведь ты родила сразу двоих — меня и моего сына, И я стал похож на тебя, как ребенок на свою мать; мне передались твои черты, твоя любовь. Мне нужна только ты, моя маленькая Нино, ведь это ты сделала меня человеком.
Твоя мама и Мери сейчас рядом со мной, они тоже хотели написать тебе, но я не позволил. Я хочу, чтобы сегодня ты думала только обо мне. И сегодня, и всегда. Я ревную тебя ко всем: к твоей матери, к Мери, даже к нашему сыну.
Прости, что я не пришел вчера. Я знаю, что ты простишь — ведь ты прощала мне и большее.
Я хочу тебе рассказать все по порядку, но у меня ничего не получается — я еще никогда так не волновался. Но я постараюсь.
Выйдя отсюда, я пошел к Мери и, хорохорясь, как петушок, сообщил ей о рождении сына. Я просил ее позвонить твоей матери и прийти ко мне на следующее утро, чтобы помочь мне в покупках всего необходимого для малыша. Ночью я спал на твоей подушке: хитрая, ты выбрала себе самую мягкую.
Утром пришла Мери, и угадай, кто еще? Твоя мама! Наконец-то и она признала во мне зятя. Знаю, для тебя это радость. Ведь будь твоя воля, ты на корню истребила бы все зло. Мне очень понравилась твоя мама, она похожа на тебя, с той разницей, что ты не так упряма. Она мне сказала, что уже была у тебя, и ты чувствуешь себя хорошо.
Потом пришли Темо и Отар, и, конечно, я не отпустил их, пока они не подняли бокалы и не благословили наш дом. Я счастлив, но благословение все-таки не помешает. Если бы ты видела меня в тот момент: ни дать ни взять — вылитый индюк, только не хватало детали, не знаю, как она называется, которая болтается у него под клювом. Ну, и я выпил немного. Твоя мама велела мне больше не ходить к тебе, сказала, что завтра пойдем вместе. Я проводил гостей и вышел прогуляться до роддома. Всю дорогу я громко пел, а прохожие меня слушали. Наконец меня остановил постовой и спросил, с чего это я кричу на улице в полночь. У этих милицейских совершенно нет музыкального слуха: как можно было назвать криком мое пение! Но когда я сказал ему, почему пою, он засмеялся и махнул рукой.
Окна роддома были темны, и я не знал, за каким из них спишь ты. На улице я был один. И вдруг я возмутился: где сейчас эти счастливые отцы?! Наверно, пьянствуют или храпят в своих постелях. Но они должны быть здесь. Здесь, как я, и так же, как я, должны молиться на эти окна…
Наконец появился один, он тоже пел, но не так хорошо, как я. И он тоже смотрел на окна. Потом он подмигнул мне: кто у тебя, дескать? «Сын, — ответил я, — а у тебя?» — «Дочь, — говорит, — сын уже бегает». Мы расцеловались. И то ли я потащил его к себе, то ли он меня — я уже не помню. Я познакомлю тебя с ним, он тебе понравится: тебе ведь нравятся веселые люди.
Вот так я и провел эти дни. Напиши мне, как ты, как ребенок, как наш Дито — пусть будет Дито. Это имя подходит к твоему. Когда тебя выпишут? Скучаешь ли по мне? Я задал тебе кучу вопросов, но ты ответь хоть на несколько, если тебя это не утомит, ты, наверно, и так устала читать мое длинное послание. Но это твоя вина — сейчас мне есть о чем писать, вот я и пишу. Ведь до встречи с тобой моя биография уместилась бы в нескольких строчках.
Мери и твоя мама, наверное, уже устали ждать, но я никак не могу справиться с этим письмом. Мне еще многое нужно сказать тебе, но это потом, ладно?
Когда тебя выпишут, я посажу тебя рядом и буду весь день и всю ночь, нет, два дня и две ночи, нет, я буду до конца жизни говорить. Я не дам тебе ни есть, ни спать, я буду рассказывать тебе о своих радостях и печалях, я докажу тебе, как безбожно я люблю тебя. Кстати, может быть, ты сможешь выглянуть из окна? Хоть издали я пошлю тебе поцелуй. Я буду ждать ответа, но ты не торопись. Я жду.
И приписка:
«P. S. Тебе не холодно по ночам? Ты ведь у меня мерзлячка. Если холодно, то я тебе передам через кого-нибудь одеяло».
Это победа, малышка Нино. Сколько слез, унижения и терпения пошло на нее. Почему же сейчас ты сидишь и, как сумасшедшая, улыбаешься чему-то? Хотя нет, ты не улыбаешься. И не плачешь. Ты вообще ничего не делаешь. Раньше ты побежала бы к нему в халате, пропахшем хлоркой, бросилась бы к окну или же всю ночь проплакала в подушку. Но то было бы раньше, а теперь ты сидишь неподвижно и ничего этого не делаешь.