Чистильщик звука
Шрифт:
— Ну же, в чем дело? Продолжай. — Она разжала пальцы, и записки упали на землю. — Трудно, да? Надо научить тебя стенографии.
Они добрались до щитов, заполненных в самые последние дни. Внимательно прислушавшись, Мангон различил голос Пола Меррила: «…Трансоник требует… Город рухнет, как древний Иерихон».
Он хотел задержать мадам Джоконду, убедить ее подождать минут пятнадцать с тем, чтобы представить отредактированные фрагменты недавнего обещания Альто, но она упорно стремилась все дальше и дальше.
— Ты сказал, что твой друг, Галлахер, убирает в «Видео-Сити». Где это может быть?
Гектор Легран. Конечно, подумал Мангон. И как только он не понял сразу. Теперь появился шанс посчитаться кое с кем.
Он указал на участок неподалеку.
Пробираясь между щитами, Мангон помогал спутнице переступать через балки и опоры и заботливо отводил подол широкой юбки и полы шляпы от ржавых железяк и торчащих отовсюду обломков.
Отыскать Леграна оказалось не так уж трудно. Еще на подходе к щитам Мангон услышал жесткий, категоричный голос магната, заглушавшего все прочие голоса, доносящиеся из участка «Видео-Сити». Вообще-то Галлахер убирал лишь дюжину кабинетов высшего начальства, главным образом для того, чтобы избавить их от неприятных отголосков назойливых речей Леграна.
Оставалось только найти главные апартаменты, где и могло происходить что-то по-настоящему важное и конфиденциальное.
Всего щитов было около двух десятков, и большинство оказались заполнены нескончаемым эхом угодливых «Да, Гектор», «Спасибо, Гектор», «Великолепно, Гектор». Два или три щита выделялись на общем фоне странной молчаливостью — к ним-то Мангон и увлек мадам Джоконду.
Здесь остались отзвуки разговоров Леграна с его личным секретарем. Чистильщик достал карандаш и прислушался.
«…Из Третьего национального банка. Трансферт на два миллиона в частный холдинг, и пригрозите амортизацией активов… составьте заново избавительные оговорки, включая отказ от обязательств по…»
Мадам Джоконда тронула его за плечо, но он только отмахнулся. Большую часть щита занимали разговоры о каких-то сомнительных финансовых сделках, но ничего такого, что могло бы серьезно прищемить Леграна, похоже, не было.
А потом Мангон вдруг услышал…
«…«Бермуда Хилтон». Частный остров с якорной стоянкой, чистым пляжем, в прибрежных водах полно рыбы… Мне наплевать — отправьте, поставьте сети… Имоджен полетит из Айдлуайлда под именем миссис Эдны Берджес… предупредите таможню, чтобы ее не трогали…»
«…Позвоните Картье, нужно что-нибудь для графини, карат, скажем, на семнадцать… потолок — десять тысяч. Нет, пусть будет восемь тысяч…»
«…Гардеробщица в «Тропикабане». Обычное досье…»
Мангон старался как мог, чтобы не отстать, но Легран диктовал быстро, и записать удавалось только отдельные фрагменты. Мадам Джоконда с трудом разбирала его каракули и, по мере того как разгорался аппетит, раздражалась все сильнее. В конце концов в порыве ярости она просто швырнула записи на землю.
— Ерунда! Ты все пропускаешь! — воскликнула дива и, в сердцах ударив кулаком по одному из щитов, обиженно всхлипнула. — Боже, боже, боже, какая нелепость! Господи, помоги мне, я схожу с ума…
Мангон тут же поспешил к ней, обнял за плечи, поддержал, но она оттолкнула его, продолжая изливать свою досаду и нетерпение.
— Бесполезно… все бесполезно… какая же я глупая… какая…
— ХВАТИТ!
Крик разрезал воздух, как нож гильотины.
Оба отпрянули, ошарашенно глядя друг на друга. Мангон осторожно прикоснулся пальцами к губам и протянул дрожащие руки. Где-то внутри его начал ослабевать и распускаться тугой, затянутый наглухо узел.
— Хватит, — произнес он грубоватым, но спокойным голосом. — Не плачь. Я помогу тебе.
Некоторое время мадам Джоконда смотрела на него изумленно, а потом испустила восторженный вопль.
— Ты можешь говорить! К тебе вернулся голос! Поразительно! Ну же, скажи что-нибудь, ради бога, да побыстрее!
Мангон еще раз ощупал рот, пробежал пальцами по горлу и задрожал от волнения. Лицо его просветлело. Словно мальчишка, он запрыгал от радости на месте.
— Я могу говорить! — повторил чистильщик, словно не веря себе.
Голос его звучал поначалу грубовато, но потом соскользнул на сопрано.
— Я могу говорить, могу говорить, могу говорить! — произнес он громче, учась контролировать вернувшийся дар, и, откинув голову, крикнул во всю силу: — Я МОГУ ГОВОРИТЬ! СЛУШАЙТЕ МЕНЯ! — Он сорвал с рукава блокнот и бросил через щит.
Мадам Джоконда со смехом отступила.
— Мы слышим тебя, мой милый. Как замечательно. — Она задумчиво посмотрела на чистильщика, счастливо прыгающего в узком промежутке между щитами. — И будь осторожен, не переутомись, а то снова его потеряешь.
Пританцовывая, Мангон подошел к ней, схватил за плечи, крепко сжал и вдруг понял, что не знает ее имени.
— Мадам Джоконда, — заговорил чистильщик серьезно, спотыкаясь на словах, произнести которые было так просто и в то же время невероятно сложно. — Вы вернули мне голос. Все, что вам угодно… — Он не договорил, запнулся и счастливо рассмеялся сквозь слезы, а потом уткнулся лицом ей в плечо и воскликнул: — Какой чудесный голос!
— Да, Мангон, — по-матерински успокоила его мадам Джоконда, переводя взгляд на лежащие в пыли разрозненные листки. — Голос и впрямь чудесный. Но еще чудеснее твой талант слышать, — мягко добавила она.
Пол Меррил выключил плеер, сел на подлокотник софы и недоуменно посмотрел на уборщика:
— Странно. Знаешь, я всегда думал, что все дело в психосоматике.
Мангон усмехнулся.
— Психосемантика, — повторил он, наполовину намеренно исказив трудное слово. — Ловко. Со словами можно такое вытворять. Они помогают кристаллизовать правду.
Меррил шутливо застонал.
— Господи. Ты сидишь тут, пьешь колу, философствуешь. И что, не понимаешь, что тебе положено стоять тихонько в углу и благодарно помалкивать? Так нет же, каламбуришь да еще и мне рот затыкаешь. Ну да ладно, расскажи еще раз, как это случилось.
— Жил да был… — Мангон уклонился от брошенного Меррилом журнала с громким воплем «Оле!».
Последние две недели были для него праздником.
Каждый день они с мадам Джокондой следовали одному и тому же порядку: после завтрака в студии отправлялись на свалку, где проводили два или три часа, собирая конфиденциальный материал на Леграна, перекусывали в домике и ехали в город. Потом Мангон отправлялся на работу, а мадам Джоконда спала до его возвращения около полуночи. Мангону такое существование представлялось идиллическим: он не только открывал себя в реальности сложного спектра и моделей речи — совершенно новой категории существования, но и находил в отношениях с мадам Джокондой неведомые дотоле грани сочувствия, симпатии и понимания. Чувствуя иногда, что он слишком поглощен своей стороной их отношений и выгодами, которые эти отношения дают ему, Мангон утешался тем, что и мадам Джоконде они идут на пользу. Головные боли и загадочные видения исчезли, она привела в порядок студию, обрела частичку прежнего достоинства и уверенности в себе, отчего ее амбициозность уже не так заметно бросалась в глаза. В психологическом плане она теперь нуждалась в нем меньше, чем он в ней, и ему достало благоразумия держать в узде свои восторги и уделять ей больше внимания. В первую неделю его беспрерывная болтовня бывала порой утомительной, и однажды, по дороге к свалке, мадам Джоконда просто-напросто включила соновак, и Мангон какое-то время лишь неслышно шевелил губами, как выброшенная на берег рыба. Он понял намек.