Чтение онлайн

— Так во сколько? — снова спросил Миша.

— Я приду пешком. Если приду…

Мама с самого глубокого детства запрещала мне таскаться по хаткам. «Хочешь встретиться с ухажером — я помою лестничную площадку, и стой с ним хоть до самого утра. Но рядом с нашей квартирой. Порядочные девушки на дом не ходят». Папа однажды попытался усомниться в этой истине и неосторожно провякал что-то о вокзальных проститутках. Клеймо бешеного самца пристало к нему на долгие годы, до тех пор, пока вокзальная проституция не стала эндемичным очагом по распространению гонореи.

— Давай встретимся в городе.

Миша наконец очнулся, простил мне сбившееся дыхание и снова полюбил за возможность совращения.

— Перезвони мне минут черед тридцать, — попросила я, оставляя своему мужу последний шанс не присоединяться к вымершему племени единорогов.

Я быстро набрала его рабочий номер. Тихо. Тихо кругом, мертво… На трупы в белых штанах не ездят. Значит, гуд-бай, верность присяге и брачным обетам. Прости, папа, но хранить чистоту супружеской постели в восьмой раз, чтобы снова быть обманутой, мне надоело. Даю честное благородное слово без команды не стрелять, а без крайней необходимости не опускаться ниже уровня Тошкина. Как будет, так и будет.

— Встретишь меня у подъезда, — скомандовала я и на глазах удивленной общественности превратилась из гусеницы в бабочку.

— Хорошо выглядишь, — заметила Аглаида Карповна, когда я сунула ноги в туфли на шпильках и на всякий случай забинтовала голеностоп.

— В этом костюме ты уже ходила, — вздохнула Анюта и предложила надеть джинсы.

— Да, и кроссовки, — возбужденно добавила бабушка. — Ноге будет удобнее.

А мне будет удобнее? Как они вообще себе это представляют? Красиво сбросить туфли на каблуке, спустить по километровым ногам юбку, тревожными движениями расстегивать мелкие пуговицы — это одно. А кряхтя развязывать шнурки, лежа (потому что сидя мешает живот) расстегивать молнию на джинсах и через голову, через прическу — волосок к волоску — и макияж (прощай помада и румяна!), стаскивать свитер? Очень сексуальная картинка. Я же не на картошку и не на водные соревнования иду, я же на свидание с возможным эротическим продолжением! Не хватало только, чтобы я решилась, а джинсы стали между нами стеной. Ведь обе невесты — и обе не понимают элементарных вещей. Что стар, что млад. И я еще раз, на всякий случай, позвонила мужу на работу…

Миша стоял в тени липы в больших темных очках, которые делали его похожим на черепаху, что лежала на солнышке в известном мультфильме. Он был смелым. Суббота — праздник огородника. И даже бабульки-дежурантки в такие дни покидали наблюдательные посты, чтобы присоединиться к семействам, вскапывающим грядки.

— Пойдем. — Он взял меня за руку и буквально втащил в подъезд.

Ему не терпелось. А мне было смешно. В минуты глубокого душевного волнения со мной всегда приключаются странные вещи — я начинаю вспоминать поход Степана Разина за зипунами, битву на Чудском озере и особенности применения буквы «ять» в лозунгах революции. У меня у самой практически нет опыта супружеской измены, но из пособий на эту тему я почерпнула главное правило: «Чтобы лечь в постель с мужчиной, женщина должна его хоть немного любить». Я отбросила ненужные мысли и принялась усердно взращивать в себе нежность и страсть. На выходе из моей души обе они имели сомнительное качество.

— Выпьем? — спросил Миша хрипло. — Ты пока присаживайся. Я быстро…

Ага, значит, все последующие мероприятия он собирается проводить стоя. Я решила потренироваться и тихонько прошлась по квартире. Здесь пахло детьми, дешевой эстетикой нуворишей и прогорклым постным маслом — гарантом режима жесточайшей экономии. Я сморщила нос и заглянула на кухню.

— Сейчас, сейчас, — быстро проговорил Миша и отвернулся к пластмассовым стаканчикам. Как предусмотрительно — кинул в мусоропровод, и никаких отпечатков!

— Чем у вас тут так воняет? — поинтересовалась я. — Ужас. Вы пирожки на продажу жарите? Не пойму.

— Нет, мы собираем масло в банку. Оно ведь продукт многоразового использования, — гордо ответил Миша. — Знаешь, деньги на ветер — это ужасно. Мы с Ирой в этом вопросе абсолютно солидарны. А потому мы так и живем.

Мой потенциальный любовник победоносно взглянул на занавески с люрексовой нитью и лепнину на потолке. И то и другое мне приходилось видеть в богатых цыганских домах, которые производили на свет наркотики, детей и колоссальные по размаху свадьбы. Если в цыганском доме не было амурчика, он считался неполноценным убежищем полукровок. Но с учетом того, что и при царе цыгане в нашей стране жили неплохо, они и стали законодателями богатого вкуса для многих своих последователей.

— Ты торгуешь наркотиками? — нежно спросила я, представляя, как Миша и в дождь и в зной стоит на пятачке возле автобусной станции и предлагает всем желающим плохо сваренную ширу.

Мое сердце учащенно забилось, большими дозами в крови разлилась жалость к бедному маленькому богатею. Чтобы сохранить рабочее настроение, я снова пошла гулять по квартире. Нет, его определенно было за что полюбить. Мы выросли в одно время, знали, что Петр первый прорубил окно в Европу не только для того, чтобы поставить на нем цветок для профессора Плейшнера, и одинаково страдали по колбасе за два двадцать. Его тапочки напоминали изгрызенных плюшевых мишек, его домашние штаны были сделаны на местной трикотажной фабрике, а гамма его одеколона напоминала растертую в ладони траву. Я трогала его вещи, пытаясь взрастить в себе умиление. Я прошлась по его автоматической беговой дорожке, чуть повредив ее каблуком, тронула корешки книг, среди которых узнала Пушкина и Чехова, порадовалась горе газет на маленьком журнальном столе, улыбнулась бумажному самолету и на пике врастания в образ была заключена в объятия.

— Сними, пожалуйста, туфли, — жарко прошептал мне в самое ухо Миша. — Ты испортишь ковер…

— Да, я умею приносить неприятности.

— Что ты. — Он развернул меня к себе лицом и припал к губам. А я думала о Тошкине и о том, что курсы поцелуев Миша проходил заочно — через газету для начинающих. Из всех возможных вариантов соприкосновения этих частей человеческого тела он выбрал помпу. Когда вся нижняя часть моего лица, включая кончик носа и чуть отвисший подбородок, попала ему в рот, я опомнилась и попыталась вырваться. Меня посетила мысль. И от нее стало как-то не по себе…

— Ты еще не готова? — огорченно спросил Миша.

— Да, я бы почитала что-нибудь.

Не говорить же ему, красивому, удачливому, экономному и восхищенному мною, что нет в нем ничего такого, ради чего стоило бы нарушать папин запрет. Случилось, что из всех мужчин, способных подвигнуть меня на грех, один был моим мужем, другой жил по ту сторону мира, а третий стал мне другом. Да, я все еще верю в дружбу между мужчиной и женщиной. Но не до, а после всего… Прибитый любовью ко мне Миша все время толкал меня в объятия к Соколатому. У меня даже руки зачесались. Кому, как не ему, я могла бы рассказать о своем новом, кажется, уже несостоявшемся подвиге.

— Почитаешь? — удивился Миша. — Ты знаешь, я с тобой дурею… Я не знаю, как себя вести, что говорить, что делать. У меня было мало женщин…

Нашел, чем хвастаться! Прямо скажем, удивил. У меня тоже было мало мужчин в полном смысле этого слова, но я же не кричу об этом на каждом шагу. Я же сохраняю им лицо.

— Вот журналы. Вот газеты. — Миша обреченно сел в кресло. — Я на тебя посмотрю. Только все, что возьмешь, на листик запиши. Ира ведет строгий учет и контроль.

— Жадная? — сочувственно спросила я, разбирая завалы рваной продукции, годной только для макулатуры.

— Это дети играли, — объяснил Миша. — Все обрисовали. Но они маленькие. А ты веришь в любовь?

— Да, я сейчас верну тебе это кольцо, успокойся.

Я вышла за сумкой, и сердце мое билось уже не в предчувствии хорошего, а в предчувствии плохого. Мысль, испорченная Мишиным поцелуем, никак не давалась мне в руки.

Но зачем я ему? Зачем? Каждый нормальный мужчина нашего города знает, что увеселительная прогулка со мной может закончиться если не разорением, то позором на всю оставшуюся жизнь. Что нужно этому странному фотокнязю в хороший субботний день? Тоже алиби? Они что, все — банда? Я тихонько огляделась. Способности этого семейства мне были уже хорошо известны — сейчас из спальни выползет Людочка, из ванной мой муж Тошкин, а в дверь позвонит бабушка Аглаида Карповна. Нет, в такую любовь я не верю. Я, кстати, не верю в нее вообще. Когда-то наша преподавательница зарубежной литературы, на старости лет отхватившая в мужья своего любовника, не могла прийти в себя от восторга и посвятила лекцию о Мопассане своему видению отношений между полами. Она сказала: «Когда трескается асфальт, когда шумит в ушах, когда пыль становится ароматной, как степь весной, — это страсть. Когда нет дня, нет воздуха, нет жизни, нет ничего, кроме стука собственного сердца, — это любовь! Но от нее не рождаются дети, от нее вообще ничего не рождается. Только пустыня». Я хотела схватить пятерку «автоматом» и сделала сногсшибательный вывод в духе этнического детерминизма: «Значит, по площади любовных проявлений первое место в мире занимают жители Сахары?» — «Ничего, вы еще все поймете», — зловеще пообещала мне преподавательница. Но о ужас, сколько лет — и никак. Видно, она меня здорово напугала. Нет жизни, нет воздуха. А я привыкла спать с открытой форточкой.