Чтение онлайн

Впрочем, в шестидесятые, в противостоянии диссидентам, власть полна была решимости поддержать авторитет государственности, даже сталинской, и цензура давила любое замечание об ошибках великого вождя. Так что и такое замечание Жукова изрядным вольтерьянством было.

Но и то надо признать, что в этих делах вождь ошибок не допускал. Все было расчислено. Генералов надо ссорить, а славу делить так, чтобы не создать ореола вокруг какого-нибудь нового Гениального Полководца и потенциального - на основе военной, славнейшей из слав, особенно после такой войны - нового Великого Вождя и Учителя. Уж и с Жуковым не знаешь, что делать, а тут Ватутин. Ватутину и взятия Киева заглаза хватит, столица Советской Украины, да в канун праздника Октября, понимаешь. Если ему и Корсунь-Шевченковскую операцию отвалить, тогда и вовсе…

Словом, НЕ НАДО!

Несправедливость потрясла эмоционального Ватутина. А вот еще такая спекуляция: полагаю, что поездка командующего 1-м Украинским фронтом в 13-ю и 60-ю армии, стоившая ему жизни, была им предпринята 28 и 29 февраля 1944 года с целью лично - не по телефону же, прямо смершевцам в уши!
– переговорить с командующими армиями, с боевыми соратниками своими, как и он, не спавшими ночей и обделенными заслуженной славой за проведение тяжелейшей операции, поплакаться на судьбу и, как говорится, залить горе. Это безрассудство по-человечески понятно. События в створе фронта развивались нормально, оперативной надобности в поездке не было. Но командующие фронтами - и они всего только люди. И они под одеждой голые - менее, кстати, безобразно, чем их вождь и главнокомандующий. (Не надо также забывать, что Сталин, великий врач, как и полководец, как и корифей языкознания и всех других наук, запретил ампутировать Ватутину ногу против настояния распознавших гангрену врачей. А когда разрешил, то операция по своевременности сравнима могла быть лишь с операцией по эвакуации Киевского укрепрайона.)

Наконец, так же развел Сталин самого Жукова с Коневым и даже с Рокоссовским. 1-й Белорусский фронт Рокоссовского был нацелен на Берлин. Перед штурмом Рокоссовского перевели на 2-й Белорусский, а на 1-й поставили Жукова. Это и положило конец сердечным отношениям двух старых товарищей. Их дружба, перенесшая многое, этого перенести не могла. (Не уверен, что озлобленность возникла. Скорее, просто неловкость в отношениях.) А 1-му Украинскому фронту Конева в штурме Берлина не отвели створа для наступления. Лишь в последние дни апреля Сталин раздраженно стер разграничительную линию на шестидесятикилометровом участке, и то после многократных представлений начальника Генштаба А.И.Антонова. Антонову эта настойчивость стоила маршальского звания.

Наверное, на взятие Берлина Жуков напросился сам - себе на беду. А умный Сталин не предостерег и не отказал. Неудивительно, что сразу после победы, уже в 45-м, Жуков оказался в изоляции. Он был хорошим полководцем и худым дипломатом. Сталин вполне насладился как одним, так и другим его качеством, безжалостно, как нацист-летчик, расстреливавший на бреющем полете метавшихся на поляне красноармейцев.

Пользуясь ключом интригантства, можно наново прочесть все поступки Сталина на его посту Верховного и на многих других, опрометчиво доверенных ему товарищами по партии до того, как он сам стал назначать себя на посты. Никто из них так и не взял на себя миссии последнего дружеского объятия с динамитным поясом на собственном теле. От многих проблем был бы избавлен народ одной шестой части обитаемой суши.

Конечно, учили нас верно, персональный террор - не метод борьбы. А массовый - метод? Да и кто учил-то? Те, кто учением этим о своей безопасности радели?

Не в ту цель ударили пули Гамарника, Горячева и других. Не нашлось Штауффенберга в Кремле до войны, до террора, до всего. Вот только портфель оставлять не надо было. Надо было самому оставаться с портфелем. Просто исключить себя из дальнейшего графика - и все.

Впрочем, теперь пропагандировать сей метод нелепо. Желающие умереть с пластиковым поясом на теле ради того, чтобы унести с собой побольше невинных жизней, толпятся в очереди.

Заключая эту беспорядочную и неожиданную для себя самого главу, обращаю внимание читателя, что вождю не все удавалось. В частности, уничтоженные полководцы были друзья между собой. За эту дружбу и погибали: Гамарник, Якир, Блюхер… Блюхер был в подчинении у Якира в Киевском округе, присвоение звания маршала вывело его вперед, но и это не расстроило дружбы, на что Сталин рассчитывал. А если и не друзьями были, то приятелями: Гамарник, Тухачевский… И тоже до конца. А если и не приятелями, как Тухачевский и Егоров, то единомышленниками. Во всяком случае, верили в порядочность коллеги, и эту уверенность не поколебать было досье и подглядыванию в замочную скважину.

Приведу выдержку из воспоминаний о Яне Гамарнике, начальнике Главного Политуправления РККА в пору, когда мехлисами или щербаковыми там пахнуть не могло. Ян Гамарник, "человек с мрачным лицом и добрыми глазами", слег с диабетом сразу же после первомайского праздника 1937 года. Диабет -болезнь, подбадриваемая стрессом. А стресс был что надо: лучшие друзья, чистейшие люди, подозреваются. Иные уже арестованы и повидаться с ними нельзя даже ему, начальнику Главполитупра.

"Нередко кто-нибудь из нас, секретарей, приезжал к нему домой с бумагами, а иногда и сам он приходил и допоздна засиживался в своем кабинете. Однажды к нему зашел попрощаться маршал М.Н.Тухачевский, уезжавший на новое место службы, в Приволжский военный округ.

Помню, они стояли в проеме дверей, такие не похожие друг на друга и каждый по-своему красив.

– Счастливого пути, Михаил Николаевич…

– Поправляйтесь, Ян Борисович…

Это была их последняя встреча…"

Это из книги воспоминаний о Гамарнике.

Что стояло за словами прощания? О чем они думали - два честных служаки? О том, что зря колебались, не предвидели случившегося? Уничтожить цвет армии!.. Аресты шли, а они все еще не могли себе этого представить.

Не к их чести. Непростительно было не предвидеть им, людям с образованием, со знанием истории… Впрочем, одно дело - знание истории, и совсем другое - творение ее в стране, где вождь стал отцом народа, и ты, выступая против него, выступаешь против народа. Вот что заставило нас колебаться. Прощай, Михаил Николаевич. Лубянским спецам я живым в руки не дамся.

31 мая этот человек-легенда, человек-прототип, которому подражать было кощунственной мечтой, Яков Борисович Гамарник застрелился, когда лубянские воины поскреблись в дверь. Он уже все понял, и рука его не дрогнула. Еще одна личность, еще одна жизнь.

Систему подлых отношений между людьми заложил Сталин. Не мог быть вершиной - взорвал вершины. Ликвидация личностей стала основой государственной деятельности. Сопки стали называть горами. Он стал самой высокой сопкой. Упал уровень мышления. Мест а предоставлены были посредственностям, они-то и правили бал.

Война снова стала производить отбор. Потребовались яркие фигуры, и запросы войны приходилось удовлетворять, хотелось этого вождю или нет. Явились новые имена. Ошибочно думать, что уж на сей раз маршалами стали все те, кто проявил выдающиеся качества. Выдвижения и награждения проводились с учетом главного качества - управляемости. Если генерала можно толкнуть на неподготовленное наступление, в котором войска его понесут тяжкие потери, -это хороший, управляемый генерал. Если упрямится и настаивает на своих сроках, это неуправляемый генерал, он плохой. Конев стал маршалом и был осыпан наградами, почти как Жуков, а Толбухин, хоть и стал маршалом, но Героя Союза от Сталина так и не дождался. А стратег А.И.Антонов, начальник Генштаба, не стал маршалом.

Репрессии в армии, утихшие после катастрофы Западного фронта, ибо некого уже стало репрессировать (да и нельзя же в войну воевать еще и со своими генералами), возобновились после войны. Стреляли свидетелей кошмара сорок первого года - генералов, попавших в плен и имевших достаточно времени для раздумий о том, как же все случилось. Эти особенно были опасны, даром что остались верны присяге и не примкнули к власовскому движению. Карали и тех, кто остался недоволен Сталиным, как Кулик. Давили близких к Жукову людей. Расправе с Жуковым помешало то, что он был популярен, а армия, покорная владыке, была все же армией-победительницей и снова обрела гордость. Потому-то Высший Военный совет 1946 года, на котором решалась судьба маршала, спасшего Родину, отличался от Высшего Военного совета 1937 года, на котором решилась судьба командармов. Хотя среди созванных на совет немало было завистников и даже врагов маршала, в критический момент прозвучала фраза, которая девять лет назад могла предотвратить всю трагедию Великой Отечественной войны: " Армия больше не позволит решать свои дела!" Вразрез отважным лишь на войне, но не перед ликом вождя, так рубанул маршал танковых войск Павел Семенович Рыбалко. Пол не рухнул, потолок не провалился, и стены устояли, а лубянские стрельцы не ворвались и не стали заламывать руки. В зале было теперь двое, готовых стать спина к спине.