Читая маршала Жукова
Шрифт:
Интересующихся Ростовской контрнаступательной операцией отсылаю к мемуарам участника маршала И.Х.Баграмяна. Советские войска, как и под Смоленском, пытались охватить своими клещами клещи противника, но действовать синхронно еще не умели, а так неумолимо, как годом позднее под Сталинградом, не смели. Да и сил таких еще не было. Танки потеряны были, а наступать на обладающего танками противника без этой ударной силы, даже планировать такое наступление, заменяя танки конницей, не просто. И все же налицо перехват инициативы из рук все еще наступавшего врага. Обращаю на это внимание читателя по трем причинам: первая - сигнал к наступлению под Москвой был дан Ростовом. Там Красная Армия контратаковала все еще энергично наступавшего фон Клейста - и преуспела! [67] Так что перейти в наступление против замершего противника, как произошло под Москвой, сам Бог велел; вторая - ради иллюстрации того, что Сталинград не вмиг замыслен был гением Жукова, Василевского и, конечно, вкупе с ними великого вождя; у Жукова с Василевским свои заслуги в этой операции, но читателю пока не догадаться, какого рода эти заслуги; третья - Гитлер в 1942-ом велел Паулюсу не сметь отступать 6-й армией, так как помнил аналогичную ситуацию, из которой фон Клейст с честью вышел годом раньше. Оставить Ростов велел фон Рунштедт. Фюрер с захватом Ростова видел себя чуть ли не в Баку, решение фон Рунштедта вызвало у него истерику, и он отстранил фельдмаршала от командования. Фон Рунштедт был, конечно, прав, но уроком Гитлеру это не послужило: он-то, требуя стоять насмерть уже после Ростова, предотвратил катастрофу под Москвой!
[67]То же могло грозить и фон Боку при попытке взятия Москвы, оставляя не взятым Киев. Решающая разница, однако, в том, что ожесточение и смелость Красной Армии возростали, а в конце ноября и соотношение сил было куда более в ее пользу, чем в августе или сентябре, когда танки Гота, Гудериана, Хеппнера. Клейста далеко не так еще были изношены, а вермахт далеко не так измотан.
Предотвратил. И стал совсем уж неприступен. И в кампании 42-го года распоряжался бесконтрольно. Он так и не понял, что от Московской битвы до Сталинградской прошел год и что против него под Сталинградом уже не Тимошенко воевал, а плеяда восходящих звезд Красной Армии во главе с Жуковым и Василевским.
Что и говорить, легко обвинять фон Клейста, что ему не следовало брать Ростов. Но как-то уж так повелось, что военная профессия, как заметил Баграмян, неизменно оказывается связана с риском. Если во взятии Ростова особых заслуг у Клейста нет, то в отступлении он показал высший класс. (Возможно, и от Паулюса фюрер ожидал подобного, не зная еще о жесткости русских клещей и думая, что отступить никогда не поздно…)
Вы еще помните, читатель, как великий Мольтке достойно отстранил сравнение с Фридрихом Великим: ему, Мольтке, не пришлось осуществлять отступления - самого сложного в войне маневра.
Хоть фельдмаршал фон Рунштедт не пропустил опасного движения Южного фронта и не промедлил с приказом, фон Клейст вынужден был к отступлению от наступления, без перехода. Он, отступая, показал воистину выдающееся мастерство и стальной характер. А Генштаб прослабило под пристальным оком грозного ученика. Оно и понятно: в Генштабе не было рыцарей-госпитальеров ордена Св. Иоанна. Лучше клок выдрать, чем клок потерять.
А могли не клок отхватить. Повезло Клейсту.
(Повезло… Умер во Владимирском централе в 1956 году.)
Что ж, честь воевать с таким полководводцем, как Эвальд фон Клейст. Но одного фон Клейст скрыть не мог: вермахт выдохся.
Сигнал Генштабу и его ученику пришел с юга, это помогло им поверить в угасавшую активность противника на мерзлых полях Подмосковья.
47. Поворот под Москвой (окончание)
Он не настал, а почти произошел, почти стихийно. Словно лошадь сжимала могучую стальную пружину. Шла на нее, вперед, вперед, налегая грудью, упираясь слабеющими копытами в малейшие кочки и неровности почвы, и вдруг оледенела земля, не стало кочек, скользнули копыта без шипов - и пружина швырнула усталую лошадь назад, назад!
Просто на каком-то участке фронта при очередной контратаке Красной Армии - они ведь не прекращались, не считаясь с потерями, - немцы чуть подались. Тогда усилили нажим. Добавили сил. И стали импровизировать: плана не было.
Не было плана!
Забежим вперед, а там уж судите сами, читатель.
Апрель 1943 года:
"… положение на Курской дуге стабилизировалось. Та и другая стороны готовились к решающей схватке. Пора было готовить предварительные соображения по плану Курской битвы."
Апрель 1944 года:
"Излагая свои соображения о плане летней кампании 1944 года, я обратил особое внимание Верховного на группировку противника в Белоруссии, с разгромом которой рухнет устойчивость обороны противника на всем его западном стратегическом направлении.
– А как думает генштаб?
– обратился И.В.Сталин к А.И.Антонову.
– Согласен, - ответил тот.
Я не заметил, когда Верховный нажал кнопку звонка к Поскребышеву. Тот зашел и остановился в ожидании.
– Соедини с Василевским, - сказал И.В.Сталин.
Через несколько минут А.Н.Поскребышев доложил, что А.М.Василевский у аппарата. Здравствуйте, - начал И.В.Сталин.
– У меня находятся Жуков и Антонов. Вы не могли бы прилететь посоветоваться о плане на лето? А что у вас под Севастополем? Ну, хорошо, оставайтесь, тогда пришлите мне лично свои предложения на летний период."
Это называется - планировать.
А теперь назад, в свое время, в ноябрь 1941 года:
"1 декабря гитлеровские войска неожиданно для нас прорвались в центре фронта, на стыке 5-й и 33-й армий, и двинулись по шоссе на Кубинку… 4 декабря этот прорыв противника был полностью ликвидирован… В конце ноября по характеру действий и силе ударов всех группировок немецких войск чувствовалось, что враг выдыхается и для ведения наступательных действий уже не имеет ни сил, ни средств…"
"29 ноября я позвонил Верховному Главнокомандующему и, доложив обстановку, просил его дать приказ о начале контрнаступления… И.В.Сталин сказал, что он посоветуется с Генштабом… Поздно вечером 29 ноября нам сообщили, что Ставка приняла решение… и предлагает представить наш план контрнаступательной операции. Утром 30 ноября мы представили Ставке соображения Военного совета фронта по плану контрнаступления, исполненному графически на карте с самыми необходимыми пояснениями."
А это называется - импровизировать.
Кстати, английский историк Ричард Овери, изучивший советские источники и весьма уважительный к маршалу, приводит существенно отличное от жуковского описание событий на основании свидетельства генерала П.А.Белова. Ранним утром 30 ноября Сталин позвонил Жукову и велел планировать контрнаступление, которое покончит с угрозой Москве. Жуков ответил, что для наступления нет ни людей, ни техники. Сталин велел приехать. Вечером того же дня он принял Жукова и Белова и сообщил, что у Москвы собраны резервы из Сибири и Дальнего Востока. Численность этих резервов Жуков так никогда и не узнал [68] . Овери считает, что не менее двенадцати армий. Они не были богаты ни артиллерией, ни танками, зато одеты и поставлены на лыжи и сани, а лошади привычны к одолению снежных заносов.
[68]Это не единственное, что Сталин скрыл от Жукова. Так, лишь в конце жизни Жуков узнал о том, что труп Гитлера все же был найден. И узнал не из официальных источников, а при встрече с писательницей Еленой Ржевской, служившей переводчицей при штабе фронта и привлеченной к опознанию трупа. " Сталин был близок со мной как ни с кем ", - пробормотал тогда он. Маршал был грустно озадачен. Он не мог понять, почему Сталин скрыл от него этот факт. Кто поймет дальнобойную логику тирана…
Версия Белова-Овери объясняет психологическую неготовность Жукова к планированию большой наступательной операции. Да и что планировать, имея под рукой 240 тысяч войска после октябрьского разгрома, когда почти на миллион больше пассивно стояло в обороне, ожидая зимы, а дождавшись разгрома? По готовности и результат. Опять пересекретничал вождь. Да, для Гитлера наличие огромных русских резервов таким было сюрпризом, что он не поверил данным воздушной разведки. Буквально глазам своим не поверил. После всех потерь не может быть у русских таких резервов - и все тут. (Не верить фактам -привилегия деспотов. Полгода спустя Сталин тоже не поверит. С тем же результатом, естественно…) Но и для Жукова наличие сил таким стало сюрпризом, что план, разработанный второпях, пока немцы не успели перейти к обороне и окопаться, планом генерального наступления не стал, а предусматривал лишь ликвидацию клешней вокруг Москвы. Жуков попросту не успел (а кто успел бы?) перестроить свою ментальность от оборонительной к наступательной. Впрочем, и объективно для большого наступления, кроме пушечного мяса, не было готово ничего. Ни авиации, ни должного боезапаса, ни разведданных, в конце концов. К тому же начинать надо было вынужденно - с обрубания клешней. Потому и не было взаимодействия фронтов. Не были наработаны варианты. Не знали, что делать по достижении рубежей. Не согласовали времени их достижения для совместного развития успеха. А коли нет плана, то простор вождю тыкаться в каждый мнимо удачный момент с указаниями - вклиниться и тут, и там, и где-то еще и тем распылять силы в судорожной спешке на запад.
Вклиниться… Клинья-то без танковых армий мягковаты. А немцы дрались отчаянно, не давали углубиться для обхода. Ох, как мешял вождь импровизациями своими оппортунистическими! Выхватывались вдруг армии (1-я Ударная) с направлений, где намечался успех, ибо генштабовский ученик в морозы осмелел и решил, что военспецы ему уже не нужны, дальше он в союзе с зимой сам их научит.
Вермахт, сперва отпрянув, быстро собрался и получил возможность пятиться. А там и в жесткую оборону встал.
Но, оставляя в стороне все это, как выразить, что для нас, беглецов, захлестнутых войной, измученных поражениями, чем стал для нас поворот под Москвой? Как выразить отчаяние наше в октябре и ликование в декабре? Разве показать каплю, по которой, как сказано в классическом и чересчур далеко идущем сравнении, можно вообразить океан…