Чтение онлайн

Вечер был неуютный. Наши палатки стояли на склоне, не защищенные от сильного ветра, бросающего на них густые облака снега и куски льда. Вначале я думал установить их узкой обтекаемой частью к ветру, но выравнивание площадки на крутом склоне потребовало бы большой напряженной работы. Снег здесь был не такой, как на ледопаде, где сверху была твердая корка, а под ней зернистый снег, здесь снег был твердый, как лед.

Да, это неуютный вечер. Но, вероятно, таким и должен был быть вечер на высоте 7000 метров. Оснований для беспокойства не было.

Когда я залез в палатку, то не мог заставить себя снова выйти, чтобы сфотографировать лагерь IV. «Сделаю завтра, – думал я, – когда спустимся с вершины: обе палатки будут видны на снегу, как темные жемчужины, а на заднем плане будут ледник Нангпа-Ла, коричнево-черные хребты Тибета и вечернее небо».

На этой высоте часто бывает бессонница. Она ослабляет физически и напрягает нервы. Если принять снотворное, то возникает опасность, что утром, когда потребуется вся энергия, будет хотеться спать. Новозеландский альпинист Лоу очень сильно почувствовал это на Эвересте.

Мне в этом отношении повезло. Когда после целого дня работы я лег рядом с Пазангом в свой спальный мешок, то почувствовал, что усталость одолевает меня. Я не успел подумать о том, что дыхание на этой высоте не является уже привычкой, а становится трудной задачей, как начал засыпать. Раньше, во время ночевок на меньших высотах, у меня были случаи, когда я просыпался от удушья и нехватки воздуха, так как во сне забывал дышать глубоко, примерно так, как при медосмотре. Рядом слышалось равномерное дыхание Пазанга, он, видимо, уже спал.

Несмотря на уединенность лагеря и на то, что эту ночь мы проводили в большем удалении от живого мира, чем когда-либо, я чувствовал себя в безопасности. Рядом со мной Пазанг, тут же Аджиба и Анг Ньима. Я пытался лучше сформулировать свои мысли о доверии и теплоте чувств к этим прекрасным людям, моим друзьям, но усталость унесла эти мысли, как река уносит срубленные деревья со своих берегов.

В эту ночь у меня не было сновидений, но пробуждение было плохим сном, мои мысли судорожно цеплялись за надежду, что это только дурной сон. Но я слышал рядом стоны Пазанга – значит это не сон. Невидимая сила придавила полотно палатки к моему лицу и задерживала дыхание. Вокруг стоял невероятный шум и свист ветра. Потребовалось некоторое время, чтобы сообразить, в чем дело.

Пурга вырвала растяжки палаток и сломала стойки. Ощупью нашел Пазанга: он стонал, может быть во сне, может быть, от предчувствия приближающейся катастрофы. Как широко я не открывал глаза, я не видел луча дневного света. Значит, сейчас еще ночь.

К большому беспокойству оснований не было: нас двое, и наши рюкзаки достаточно тяжелы, чтобы придавить палатку. Ветер нас не сдует. Я придвинулся к краю палатки с целью уменьшить площадь ее дна, поднимаемую ветром, освободил лицо от полотна и снова заснул. Нет, не стоит беспокоиться. Часто после ночной пурги бывает хороший, спокойный день.

Когда дневной свет пробился сквозь полотно палатки, пурга усилилась. Я не знаю, спал ли я это время или только дремал. Но сейчас наступил день, и нужно было принимать какое-то решение. Я не имел права находиться в полузабытьи между сном и явью, между жизнью и смертью: это было бы слишком безответственно.

Сквозь полотно палатки солнце светило золотистыми жизнеобещающими лучами – странный контраст с ледяным ураганом, угрожающим сбросить нас со склона.

Я потряс Пазанга.

– Ждать? Вниз? – спросил он спросонья. Я не знал. Я также не знал утро сейчас или вечер? Провели ли мы день в нашей заваленной снегом палатке или солнце только что взошло и нам еще предстоит пережить этот день, заполненный ураганом.

– Посмотрим, – ответил я.

Мы попытались выползти из палатки. Оказывается, это не так просто. Ветер прижал полотно к нашим телам и швырял нас из стороны в сторону.

Когда я, наконец, выбрался из палатки, то с удивлением увидел, что солнце находится на востоке. Оно взошло, примерно, два часа назад. Теперь я ориентировался во времени – день еще не прошел, сейчас не вечер, и мы не можем не принимать никакого решения. Сейчас не ночь, позволяющая позорно ожидать; нужно действовать.

Небо было безоблачно, но мы его не всегда видели. Временами нас окутывали снежные вихри. Ураган с огромной силой, какой мне еще не приходилось видеть, хлестал по снежному склону. Гельмут, наблюдавший ураган снизу, установил с помощью инструментов, что скорость ветра достигала 120 км в час. По всей видимости температура была 30 – 35° ниже нуля. Но самое удивительное то, что над нами было безоблачное синее небо.

Я сидел в снегу рядом с Пазангом, мы не могли стоять, так как ветер мог сбросить нас со склона.

Палатка, где находились Анг Ньима и Аджиба, тоже была завалена. Под прижатым полотном ясно вырисовывались их скорчившиеся тела. Мы их разбудили. Фигуры ожили и выползли к нам.

Вчетвером мы сидели на корточках перед заваленными палатками и пристально смотрели на разбушевавшуюся, как в аду, стихию. Мы не могли разговаривать: нужно было кричать, чтобы что-нибудь услышать в реве урагана.

– Никогда не видел такого урагана, – кричал Пазанг, – мы все погибнем! Никогда… такая пурга… умереть…

Я думал, что Пазанг прав и мы все здесь погибнем. Аджиба и Анг Ньима ничего не говорили, они сидели передо мной измученными и немыми существами. Их серо-синие лица носили печать приближающейся смерти: нет это уже были лица мертвецов. Они без вопроса и упрека пристально смотрели на меня темными глазами – у меня создавалось впечатление, что они как будто смотрят в ворота другого мира, границы которого мы достигли.

Я сам переживал странное раздвоение своего собственного я.

Я такой же, как Пазанг, Аджиба и Анг Ньима, человек измученный смертельным страхом и холодом, но единственный, кто в присутствии этих троих нашел некоторое утешение в этом значительном последнем этапе жизни.

В то же время мое второе я смотрело на нас четверых неподвижно и несколько иронически. Его страшила дальнейшая судьба, оно мне говорило: «Ты всегда немного играл с этой возможностью, ты не имеешь права на сочувствие, если она станет действительностью, но как ты можешь нести ответственность за смертельно-серые лица этих трех шерпов?»

Во время дальнейших событий это странное раздвоение моего я сохранялось. Одна часть его действовала инстинктивно и страдала, другая подобно критически настроенному задорному наблюдателю, безжалостно фиксировала все происходящее.

Мы все еще сидели в кругу, потрясенные силой стихии, и не могли найти решения.

Вдруг порыв ветра поднял палатку шерпов, грозя сбросить ее со склона. Я инстинктивно бросился на палатку, чтобы удержать ее, но поскользнулся, и мои обнаженные руки оказались в снегу.