Чтение онлайн

Вязаные носочки — подарок бабушки Ануш. Пушистый длинный свитер, который то и дело сползал то с одного плеча, то с другого.

Трогательные голые коленки.

Влажные длинные волосы.

Достаточно уютно и в то же время будоражаще?

Или Антону вообще плевать?

Он стоял спиной ко мне, помешивая половником суп в кастрюльке. Спросил:

— Как Москва?

Я ведь кралась так тихо, а он все равно услышал.

— Москва наполнила меня любовью.

Антон оглянулся через плечо — явно изумленный и даже местами возмущенный. Я так и покатилась со смеху.

— Что ты себе вообразил? Что я на все твои деньги наняла смазливого жиголо? Сексуального мальчика с почасовой оплатой? Это могло быть захватывающим опытом, — тут я и сама задумалась над упущенными возможностями, села за стол, подтянув коленку к груди. Демонстрировала, стало быть, товар. — Он бы выполнял все мои прихоти и изображал страсть. Даже жаль, что я не додумалась до этого раньше.

— Такая страсть не принесла бы тебе ни малейшей радости, — заметил Антон, подошел к столу, поставил тарелки.

— Тебе-то откуда знать!

Склонив голову набок, он мгновение смотрел на меня, а потом пожал плечами.

— Когда-то мне платили за секс, — буркнул, тоже усаживаясь за стол.

Ложка со звоном выпала из моей руки.

— Прости, что? Кто? Когда? Твоя вдовушка в стиле Мерилин?

Он кивнул, задумчиво разглядывая свои руки. Мысленно уплыл в прошлое.

— Однажды она потребовала, чтобы я приехал к ней среди ночи. Это было в люксе отеля. Когда я вошел в номер, то из него выходил… ну, вот как ты и сказала, мальчик с почасовой оплатой. «Он не хочет меня на самом деле, а мне надо по-настоящему», — что-то такое я от нее услышал.

— И ты остался?

— Остался, — Антон поднял взгляд, посмотрел на меня в упор. Жесткий, злой, прямолинейный. — Я хотел ее так, что готов был и на дуэль, и дышать не мог, и с ума сходил. Умер бы, если бы попросила. Я остался, а утром проснулся один… и с пачкой денег на тумбочке.

— Бедный мой, — я обошла стол, обхватила его щеки ладонями, склонилась, касаясь лбом его лба.

Короли мечей редко способны на истинное безумство, но если уж слетают с катушек — то основательно.

Страшное зрелище: рационал, утративший контроль над своими эмоциями.

Он накрыл мои ладони своими. Я ощутила запах его дыхания, аромат туалетной воды.

— Больше всего на свете, — проговорил Антон глухо, — я боюсь, что когда-нибудь меня накроет так снова. Это жалко, и больно, и невыносимо. Лучше уж условная Инна — безопасный вариант.

— А я?

Оно само как-то вырвалось, клянусь вам! Я не хотела его провоцировать, не сейчас. Сейчас хотелось его жалеть, да что-то не срослось.

— Ты?

Ох, сколько гнева!

Я отшатнулась — но поздно.

Он поднялся на ноги, сверля меня тяжелым, взбешенным взглядом. Отступая, я ударилась бедром о стол, зашипела, застыла. Стало страшно и захватывающе. Как в клетке со львом, если у тебя отвалился инстинкт самозащиты.

— Так как далеко ты готова зайти? — спросил он, обхватывая меня за талию. Вторая рука легла мне на шею. Фиксация.

Можно было ведь еще отступить!

Он бы услышал меня.

Но вместо этого я подалась вперед и поцеловала его.

А он ответил на поцелуй — почти грубо, почти свирепо.

Но все-таки немного, самую капельку, нежно. Как будто в последнюю секунду сбавил скорость.

У обоих срывалось дыхание, а у меня еще отказывали и ноги, и все остальные органы.

Как будто я пробежала марафон, и все еще бегу, и вот-вот умру от боли в груди.

Цепляясь пальцами за его свитер, я прижималась все плотнее, надеясь не хлопнуться в обморок.

Его губы спустились ниже — к подбородку и шее, к голому плечу, к ключице, и запоздалый страх все-таки скрутил мне живот.

Он же меня — или Мерилин? или нас обеих? или себя? — почти ненавидел сейчас.

Кого-то наказывал и что-то доказывал.

А под свитером — только трусики.

Беззащитность.

Безжалостность.

Нет, я не дернулась и не попыталась вырваться. Не сказала «хватит».

Просто окаменела.

Я не справлюсь с ним.

Не выдержу такого натиска. Слишком девочка, слишком неженка, а Антон не собирался мне поддаваться. Рука на груди. На бедре.

Безысходность.

Он отступил так резко, что я пошатнулась.

Усмехнулся, глядя в мое лицо — наверняка побелевшее.

— Мирослава, — проговорил очень тихо, очень спокойно, — не играй в игры, где не сможешь выиграть.

Я заплакала, и Антон бережно, утешительно прикоснулся губами к моему лбу:

— Береги себя, ладно?

И ушел, оставив меня собирать разбитое вдребезги сердце.

Римма Викторовна велела мне не принимать решений, пока я не увижу Алешу на репетиции.

И я поехала в его новый театр.

С классическим драматическим расставаться было грустно. Все-таки я там уже всех знала, а тут — пока никого.

Глупо, что театр располагался в торговом центре.

Глупо подниматься в него на эскалаторе.

Глупо проходить через зал, где продавались духи и одежда.

Глупо, что вместо швейцаров — сонная администраторша, вместо торжественных колонн — гипсокартон, вместо мрамора — ковролин.

Глупо, что такой маленький зрительный зал.

Все меня раздражало в этот день.

Дважды за утро я звонила Антону, а он дважды не взял трубку.

Я и сама не знала, что хочу ему сказать и что услышать. Просто хотелось убедиться: мы еще можем разговаривать друг с другом. Но, кажется, уже нет. От этого становилось пусто.

Устроившись в темном зале, я смотрела репетицию. Сначала бездумно, потерянно, а потом — все с большим изумлением.

Это ли мой потерявший интерес ко всему муж?

Он помолодел, похорошел. Подвижный, как ртуть, взаимодействовал с Риммой так, что искры летели. Огонь. Пламя. Порыв.

Пропал бесформенный тюфяк, вернулся — блистательный, талантливый, обаятельный Алеша, в которого я когда-то влюбилась.

Римма была права. Пьеса станет фурором.

Увидев меня, Алеша просиял.